Вика подцепила вилкой кусок мяса, но положила его обратно на тарелку. Потом заговорила медленно, обдумывая каждое слово:

— Ты очень здорово изменился. По крайней мере внешне. Не знаю, что у тебя сейчас на душе, но, полагаю, там тоже все по-другому, Знаешь, такое ощущение, что ты дерёшься один против всех. Устал уже, и бой этот тебе никогда не выиграть, но все равно стоишь и машешь руками, стараясь хоть кого-нибудь свалить… Извини, тебе, наверное, неприятно все это слушать?

Костя взял бутылку. Очень медленно, не поднимая глаз, вытащил пробку и налил вино в бокалы.

— Ваше здоровье!

Пустой бокал, звякнув, занял своё место на столе. Костя подвинул пепельницу ближе, поискал свои сигареты, вспомнил, что оставил их в куртке, и закурил хозяйский «Кэмел».

— Тебе все это только кажется. А насчёт того, приятно мне это слушать или нет, можешь не беспокоиться. Я не девушка, комплименты мне можно не говорить. Да и ничего принципиально нового ты пока не сказала.

— Скажи, тебе твоя работа нравится? Тебя в ней все устраивает?

— Если б она мне не нравилась, я бы давно её поменял. Что же касается того, что устраивает… Да, я многое хотел бы изменить, но это отдельный и долгий разговор. Думаю, любой человек хотел бы что-то изменить в своей работе, но надо принимать все таким, как есть. Это пусть политики спорят о том, что надо сделать на благо народа: ещё поднять цены или, например, развалить пожарную службу, как развалили КГБ. А я играю по тем правилам, которые есть. Не я их придумал, не мне их и ломать.

— А тебя не смущает, что вас сейчас не ругает только ленивый?

— Противно, конечно, но пусть ругают. Они ведь все равно ничего в этом не понимают. Почему-то никто не приходит на завод и не начинает объяснять токарю, как ему надо точить деталь. А в нашей работе все чувствуют себя специалистами, все знают, как и что надо делать. Для того, чтобы судить ребят, которые берут штурмом самолёт с террористами, надо хотя бы один раз поучаствовать в этом самому… Надо поговорить со старушкой, у которой отобрали в подъезде всю её пенсию, или посмотреть в глаза матери, у которой изнасиловали семилетнюю дочку. А вот потом уже кричать о том, много или мало прав дано милиции и нужна ли нам смертная казнь. Так что пусть ругают.

— То есть тебе достаточно того, что ты сам считаешь себя правым?

— А что в этом плохого? Да, у меня грязная работа, но общество пока не научилось обходиться без неё.

— А тебе не хочется хотя бы иногда иметь нормальные выходные, нормальный рабочий день, на работе общаться с нормальными людьми, а не с бомжами и алкоголиками и ехать домой в своей машине, а не в переполненном автобусе? Тебе не кажется, что тот, кто хорошо работает, должен и хорошо зарабатывать?

Костя усмехнулся:

— Конечно, кажется! И кажется, и хочется. Человеку всегда хочется больше, чем у него есть. Но не в одних ведь деньгах дело, согласись! Хотя, конечно, они делают жизнь приятной. Могу тебя твёрдо заверить, что, когда мне станет по-настоящему не хватать всего того, что ты сейчас перечислила, я сразу же сменю работу. Кстати, алкоголиков и бомжей у нас не так уж и много проходит, гораздо больше очень приятных людей… Я имею в виду — чисто внешне. А что не следователь Знаменский, а обыкновенный бандит — герой нашего времени, так и черт с ним. Каждый делает своё дело. Я вот ничего другого делать не умею.

— Не понимаю… — задумчиво проговорила Вика. — Ты же умный мужик. Люди стремятся к деньгам, к славе, популярности… А ты? Чего ты хочешь добиться? Поймать последнего жулика и пожать ему руку, как Хрущёв обещал? Неужели так приятно людей сажать? Или по крышам с пистолетом бегать?

— Сажать, кстати, иногда действительно приятно. Особенно когда знаешь, что эта сволочь хоть какое-то время не будет людям мешать, а будет в зоне загибаться. А по крышам бегать, знаешь ли, не доводилось, но, думаю, ничего приятного в этом нет. Тем более я высоты с детства боюсь.

— Перестань паясничать. — Вика поморщилась, потом кивнула на бутылку. — Наливай… Объясни мне, почему тебя так волнует, будет какая-нибудь сволочь мешать людям или будет в тюрьме сидеть?

— Не знаю. — Костя поднял стакан, посмотрел на Вику сквозь гнутое стекло. — Не знаю… Один мой знакомый, он на пенсии сейчас, любил говорить, что опер — не профессия, а диагноз. Может, он в чём-то прав? Одному судьбой дано быть кинозвездой, другому — сантехником. Да и жизнь так устроена: один всё время должен воровать и убегать, а другой — ловить и догонять. Первые не могут жить без вторых, и наоборот.

Костя допил вино, поставил стакан и посмотрел на опустевшую тарелку. Даже не заметил, как все съел.

— Давай прекратим этот ненужный спор. Если уж тебе так хочется поругаться, так давай поговорим о твоей профессии — там тоже много интересного можно найти. Только я, честно говоря, не хочу, мне и на работе ругани хватает. Ты мне всё равно ничего не докажешь, я твои доводы и раньше слышал, но увольняться и идти торговать водкой пока не собираюсь. И, думаю, никогда не соберусь.

Взяв со столика пачку сигарет, Костя встал, прошёлся по комнате, глядя себе под ноги, и остановился у окна. Закурил. Некоторое время они молчали, потом Ковалёв, разглядывая тлеющий кончик сигареты, заговорил опять: