– Хорошо, – и сразу же достаю его из заднего кармана шорт.

Отыгрывает Даниил качественно. Прохожу в комнату, белоснежная тюль эффектно надувается парусом от сквозняка, на кровати картина маслом – лежит в одних спортивных брюках, спущенных ниже некуда, глаза закрыты, руки сложены на груди. Бледен, изнеможен, почти что при смерти.

Шваркаю дверью и с улыбкой отмечаю, как он морщится, прикладывая ладонь ко лбу.

– Да как ты запарил, – цедит сквозь зубы, – сказал, отъебись. Че не ясно?!

– И не узнать, какую судьбу ты мне уготовил? – хмыкаю, подходя ближе.

– Сашка! – подрывается и садится, распахивая глаза. Сглатывает, дергая кадыком, снова морщится, но справляется: руки ко мне тянет. – Солнце мое, приехала. Иди сюда.

– Да тут я, тут, – вздыхаю, садясь на противоположный край кровати, задрав одну ногу.

– Саш, блять, – сводит брови к переносице, опуская руки. – Не трави.

– Уйти?

– Нет, – отвечает недовольно и двигается сам, хватая за руку. Тянет на себя, я – подаюсь назад. – Хватит, а? Я понял, я мудак. Надо было рассказать, когда все серьезно стало. Но…

– Что «но», Дань? – хмыкаю разочарованно. – Не знал, как сообщить любовнице, что она любовница? И что так и будет до скончания времен?

– Не будет, – настаивает на своем. – Я прекрасно помню все, что говорил вчера. И слово сдержу.

– А оно мне надо, думаешь?

– Надо. И в обратном не убедишь, можешь пытаться сколько угодно.

– А оно мне надо? – снова хмыкаю.

– Давай без этого, а? – пытается укорить. – Можешь сколько угодно трахаться с моими друзьями, заслужил, но как только я получу развод, сама же об этом пожалеешь.

– Ага, – брякаю со смешком. – Ну, рискни. Только знаешь, что бы там твоя жена не орала, шалавой я не была никогда. И трахаться из желания насолить другому не буду, – говорю, забыв про диктофон. Морщусь и мямлю: – Неважно.

– Не чтобы насолить, а чтобы дать хорошего пинка, – поправляет Даниил. Точнее, выворачивает в свою пользу. – И у тебя отлично получилось. Клянусь, Саш, я все понял.

«Мы год встречались, жили считай вместе, а ты так плохо меня знаешь», – думаю с тоской.

– А ты хотел, чтобы я к тебе на коленях приползла, да? – слегка задираю подбородок, а Даня отводит взгляд. – Ну же, я хочу послушать, как ты планировал отправить меня на самое дно. Марина твоя тоже в деле? – тыкаю пальцем в небо, а по его лицу понимаю, что попала в точку. – Ну ты и сволочь, Данечка, – выдавливаю с обидой, сдержать которую невозможно.

В глазах слезы, моргаю, они по щекам катятся. Не хочу перед ним плакать, не хочу слабость свою показывать, но контролировать эмоции не в состоянии. Слишком много чувств приходится держать внутри, выплесну хотя бы часть. Видеть его не хочется, рядом находиться, но мне нужно знать, чтобы выжить. И скоро он поймет, что мое присутствие в этой комнате, как и в его жизни – лишь вынужденная мера. Не зов сердца уж точно. И даже не жалость.

– Хоть попытайся оправдаться, – произношу плаксиво, через кривящиеся губы.

– А оно тебе надо? – поднимает голову и смотрит на меня с физически ощутимой болью.

– Мне как минимум интересно.

– Тогда ложись и обними меня. Дай стимул дышать, потому что сейчас очень хочется сдохнуть.

Зараза, как же он смотрит. Никогда его таким не видела. Всегда немного беспечный, всегда улыбчивый, беззаботный. Сейчас – подавленный. Раздавленный! И причина этому состоянию не только я. Что-то случилось, что-то ужасное, его грызет изнутри, пожирает, топит.

– Не лапать, – предупреждаю строго, и он прикрывает глаза на выдохе.

– Как скажешь, Саш, – бормочет тихо.

Ложится на спину, я пристраиваюсь рядом, положив голову на его плечо. Одну руку опускаю на его грудь, чувствуя под ладонью, как грохочет его сердце. У самой под ложечкой сосет, а жалость все-таки пробивается. Его жалко, идиота, себя, нас. Наше раздавленное чувство, мои развеянные по ветру мечты. Но больше – ничего. Тепло его тела больше не греет мне душу. Его рука на моей больше не вызывает прежнего трепета, не дарит покой. Мы близки, все еще, но эта связь сродни кровной. И ясность наконец-то приносит облегчение.

– Если уснешь, будить не стану, – грожу и он сразу же начинает рассказывать.

– Маринке тем же вечером втык вставил. Должна была хоть попытаться предупредить, чтобы мать ее в комнату не зашла, обыграть как-то, звонок сбросить, поорать, похер. Нашли бы выход. А то, что она устроила… мерзко было не только тебе, Саш. Но она решила выглядеть пострадавшей стороной в глазах матери, как обычно выбрала свой личный комфорт, стерва. После того случая мы видимся только на семейных обедах, – хмыкаю, не выдержав, а Даня немного злится: – Ну вот такая у меня семейка! И такая ситуация. Было похер, пока тебя не встретил, вообще не заморачивался, все устраивало. Допер не сразу. Сначала полез гонор.