В горле пересыхает не то от духоты и жажды, не от от того, что уже не могу сдерживаться рядом с ней…но приходится. Вчера, в ее ванной не удержался, сорвался и с ума сошел от нее, ее запаха, вкуса молочной кожи и возбуждения на своих пальцах; от того, какая она строгая и вместе с тем страстная, чувственная и горячая. Крышу окончательно сорвало, когда убедился, что она только моя. Мне всегда было все равно, был ли у моих женщин кто-то до меня. А с Ирадой все не так. С ней я сам хочу быть первым и единственным. И она за мной это право сохранила.

– Аслан, внимание на дорогу, - усмехается Ирада, приоткрыв один глаз.

– Я и так за ней слежу, - хрипло отвечаю, крепче сжав руль.

Черт бы побрал эту физиологию. Она меня одинаково возбуждает в шортах, в закрытой наглухо пижаме с акульими зубами и хвостом, в длинной юбке и обычной футболке. У меня скоро мозги расплавятся от желания, а то, что ниже распухнет от тяжести.

– Можно переключу радио?
– спрашивает она.
– Что-то как-то все уныло.

– Валяй, - даю отмашку я и она касается длинными пальчиками кнопок на панели.

Ирада быстро переключает радиостанции, останавливаясь на каждой буквально по две секунды, а на четвертой или пятой вдруг вскрикивает:

– О! “Молданазар”! Классная песня, - вопит она, когда слышит гитарные аккорды и ударные.
– Обожаю ее!

Как только вступает певец, моя девочка начинает подпевать ему на казахском. А у меня снова все в душе переворачивается. Эту песню я не знаю - отстал, видимо, от местной повестки, но ее слова - один в один моя история.

Если ты захочешь увидеть

Быстрее ветра к тебе прилечу

День или ночь - неважно

Все равно мне уже, все равно

Почему же так больно и тяжко?

Без тебя я в агонии бьюсь.

В стужу или в мороз - неважно

Если ты остынешь ко мне

Я согрею тебя одну.

Если дашь мне надежду хотя бы

Я готов для тебя на все

Против целого мира встану

Все равно мне уже, все равно*

Когда начинается соло на бас-гитаре, Ирада закрывает глаза и двигает плечами и головой в такт музыке. Она естественна и прекрасна в своей непосредственности - не такая, как все и навсегда моя. И мне все равно на разницу в возрасте и то, что она другой национальности. Я хочу быть с ней всегда.

Выкручиваю руль и сворачиваю с трассы на незнакомую улицу. Если я сейчас не сделаю этого - взорвусь. Как только торможу, она распахивает глаза и смотрит недоуменно и вопросительно.

– Не поняла? Там дорога перекрата или что?
– спрашивает Ирада.

А я сказать-то ничего не могу и просто обрушиваюсь на нее новым поцелуем. И она сама откликается, пальцами в волосы зарывается, ногтями кожу на затылке царапает, отчего мне невероятно хорошо, потому что эта девочка - чистый кайф.

Целуемся долго, пока песня не заканчивается, а после я первый ее отпускаю, снова падаю в кресло, откидываю голову на подголовник и перевожу дыхание. Ирада поправляет юбку, футболку и волосы, в глазах озорной блеск и нескрываемая радость.

– Мы вообще-то на кладбище едем, - поворачивается ко мне.

– Не удержался. Я же не железный.

Ирада тихо смеется и стыдливо прикрывает лицо ладонью.

– Ничем не могу помочь, - расплывается в улыбке.

– Жестокая, - хмыкнув, ровно сажусь и завожу мотор.
– Поехали, пока я снова не сорвался.

Через несколько минут мы добираемся до кладбища и Ирада говорит, с какой стороны ближе подъехать, чтобы долго не идти до могилы. Удивительно, но оказалось, что ее родители похоронены в том же квадрате, что и моя мама. Ирада, уже успевшая повязать платок на голову, вытаскивает из машины ведро, в который сложены перчатки, тряпка, маленький веник с совком. Перед тем, как сесть в машину, она забежала в магазин у дома и купила пятилитровую бутылку воды, которую теперь несу я. До могилы ее родителей доходим за минут десять. За черной, узорчатой оградкой аккуратно выложена плитка, а сами места захоронений засыпаны декоративным щебнем. Гранитные надгробия одинаковые прямоугольные и строгие с выгравированными полумесяцами, именами, фамилиями, датами рождения и одной датой смерти на двоих. У мамы Ирады интересное имя - Мавлюда, а папу звали Сухрабом. На мусульманские памятники не наносят фотографии, а на могилы не несут цветы, да и на кладбища в основном ездят мужчины-сыновья.

– Апа, дада (уйг. – мама, папа), привет, - с ласковой грустью улыбнулась Ирада.
– Извините, Саба сегодня не смогла прийти - Адик сопливит. Зато вот, - чуть повернувшись ко мне, продолжает она, - знакомьтесь, Аслан. Мой…близкий человек.
– Скажи что-нибудь, - шепотом просит она и косится на меня.

– Здравствуйте, - растерянно говорю я.

– Мы тут у вас немного потопчем. Потерпите.

Сейчас она совсем другая - не бойкая девчонка, а ранимая и печальная девушка. Вызвался помочь ей, чего она не ожидала и даже шутливо заметила, что я, наверное, тряпки и веника в жизни не держал.

– Зря ты так, - оправдываюсь.
– Мама меня гоняла наравне с сестрой.

– Ну хорошо, тогда убери листья с плитки, а я пока таблички и оградку протру, - дает указания, выливая воду из бутылки в ведро.

– Хорошо у вас здесь все устроено. Вы с сестрой молодцы, - замечаю, подбирая мусор, принесенный ветром.

– О, это не мы, - улыбается Ирада.
– Это Нариман подсказал. Ты видел его тогда в квартире. В прошлом году он нас привез сюда и когда мы убирали сорняки, он предложил все облагородить, плитку положить. Здесь оказывается есть специальная служба, которая этим занимается.