Мельхиор продолжал изучающе смотреть на лицо грека, будто на нём действительно видел какие-то тексты. Его широко открытые глаза светились изумрудным огнём, а губы еле-еле шевелились, подбирая слога, слова, фразы. Иногда глаза вспыхивали ярче, словно в эти моменты Мельхиор понимал смысл прочитанного. При этом сам Птолемей впал в абсолютно чуждое ему, но, где-то в глубине, очень знакомое состояние ментального безмолвия. Сначала ему казалось, что он распался на несколько частей, и каждая с удивлением увидела другую. Но почти сразу, ощущение сменилось иным: он не распался, это от него отпали какие-то элементы, которые все вместе, до сего момента, он считал собой. Особенно ярко он ощутил пустоту ума и материальность тела. Они, несомненно, были здесь же, но уже не его. Как снятую верхнюю одежду, он внутренним зрением разглядывал застывшие части и с удивлением замечал, что на нём ещё полно вещей, и если дальше он продолжит просто наблюдать, то все они спадут. И лишь тогда, обнажившись, он увидит Себя… не Птолемея Лага, не сводного брата и соматофилака Александра Великого, не его стратега, не бесстрашного воина, или любящего мужа – вся эта одежда будет валяться рядом:

– Как наилучший владыка, так и судья, избираемый в согласии с истиной, – сами собой зашептали его губы, – утверждай силу действий, происходящих от жизни, проводимой с Благим помыслом… – в этот момент, удивительное ощущение стало пропадать, а внутренней зрение – притупляться. Тут же возник страх. Он замолчал.

– …ради Мудрого пастыря бедных, – закончил за него Мельхиор.

– …ради Мудрого пастыря бедных, – повторил стратег последние слова молитвы.

Дастур сделал шаг назад, но, продолжая смотреть, столь же пристально, спросил:

– Готов ли ты пожертвовать всем, кроме души, принять благую веру во всей её полноте и до конца своих земных дней, блюсти преданность единственному Господину Мудрости; отречься ото лжи в любых её проявлениях, в том числе придуманных богов, самозванных мессий и пророков? Если готов – не спеши. Освободи свою волю. После подумай про жертву. Если ум согласиться её принести – ответь сердцем, громко и внятно, в присутствии двух бехдинов: меня и его, – Мельхиор жестом показал на сидящего у креста Бесса.

Птолемей медленно перевёл взгляд на пленника:

– Мой ум спрашивает, какова будет жертва, не оставлю ли я его?

– Если ты про свой ум, то ты волен с ним обращаться как пожелаешь. Ахура-Мазда дал тебе его в услуженье, а не для господства. Нет ничего хорошего, когда раб становится господином – всё уже сделанное, быстро придёт в упадок. А Бог очень много потрудился, прежде чем родился ты. И, соответственно, ничего нового построено уже не будет. Ведь господин знает, а раб умеет. Поменяй их местами: что наруководит незнающий раб, и что построит не умеющий господин? Ну а если ты про Бесса, то он уже знает свою участь. Он давно нарушил клятву бехдина, и пришло время принесения жертвы. Не спеши, – Мельхиор замолчал и, выдержав короткую паузу, продолжил. – Я вижу в тебе истинную жажду прийти к Богу, но ты имеешь изощрённый ум. Его власть огромна. А насколько твоя воля свободна, мне не ведано. Сейчас ты жаждешь Его общения, а завтра ум легко затмит всё, и, нарушив клятву, душа замрёт. Верни мне акинак и можешь дальше жить как жил. Когда в своём намерении прийти к Ахура-Мазда ты окрепнешь, поймёшь, что ты действительно готов – найди любого мобеда и прими веру. Кинжал пришёл к тебе не зря…, – дастур прервался, его взгляд устремился на юг, где на горизонте показались клубы пыли.

Стратег изъял из ножен акинак и также напряжённо посмотрел вдаль:

– Продолжай. Возвращается конный разъезд, и времени у нас мало. Царь Александр, вероятно, будет уже к вечеру, и тебе здесь оставаться станет небезопасно. Валтасара он велел арестовать. Возможно, сей участи не избежать и другим высшим жрецам Благой веры. Чем это акинак тебе так дорог?

Тень испуга пробежала по лицу дастура, но, быстро совладав с ним, он пояснил:

– Я в молодости был знатным кузнецом. Ковал железо, купрум, сплавы. Общаясь с огнём, настолько с ним сроднился, что сутками мог не покидать кузнечной, перемежая жаркую работу истовой молитвой. Размерено, орудуя молотом, погружался в молитвенное общенье со Всевышним, как будто именно оно являлось смыслом всех этих трудов у наковальни. В один из дней я усомнился, а слышу ли я Бога верно? Или, быть может, звуками ударов молота, со мной общается злой Ариман? В тот день я приготовил тайный сплав из истинной и ложной меди 1 , добавив в него золото. Не отходя от тигля ни на миг, непрестанно читал особую молитву, чтоб в результат трудов моих вселился благой Дух. Затем тринадцать дней выковывал кинжал, всем сердцем его заклиная на защиту истинной веры. Ещё семь дней точил клинок, произнося с каждым движеньем камня: «Оберегай в веках святые знания Авесты от забвения». Последнюю седмицу месяца Амеша-Спента, я правил лезвие, шепча ему как наставление ребёнку: «Будь послушным воле Господина Мудрости, и неподвластным воле злого Аримана». В ночь пред весенним равноденствием из кости тигра вырезал накладки рукояти. Им повелел искать хозяина из тех, чья рука сможет в мире форм исполнить волю Бога. А на рассвете дня весеннего равноденствия чеканом выбил на клинке Фаравахара, наполнил золотом клеймо и произнёс: «Пусть каждый, кто возьмёт кинжал, по форме станет его хозяином, а по содержанию – его рабом. И тогда, пусть Господь направляет сию руку. А если хозяин решит уклониться к злу или глух будет к Божьему гласу, то пусть в день ближайшего праздника Седе предстанет с ответом на Высшем суде, и бессмертные силы Амэша-Спэнта его там защищают». После чего сжал рукоять кинжала, отмерив так себе полгода на то, чтобы понять: слышу ли я Бога и тогда останусь жив, или лукавый Ариман мой хозяин, и тогда должен умереть… А для того чтобы ежеминутно помнить о своём заклятии, нанёс эту рану, – он показал ладонь со шрамом. – Одновременно помолился, чтобы Ормазд не позволял ей затянуться, пока все мои мысли, слова и дела не станут всецело ему угодны. Через шесть дней, когда бехдины празднуют рожденье Заратустры, община выбрала меня мобедом, а спустя полгода, в день осеннего равноденствия и праздника Седе, я был избран дастуром. К тому моменту моя рана полностью зажила. Но через несколько лет мне выпала честь предстать перед шахиншахом Дарием III. После аудиенции ко мне обратился один из командиров личной гвардии царя. Это был тот самый Патрон. Грек хотел принять Благую Веру. Я отказал, предложив ему сначала изучить наши традиции и ритуалы. И в тот же вечер рана вновь начала кровоточить… уже на восходе солнца, Патрон читал со мной молитву Ахуна Ваирью. Он искренне плакал от счастья, а я смотрел на чудесно зарубцевавшейся шрам, ещё раз убедившись, что создал материальное орудие Господа и проводника его воли. Когда пришло время уезжать, порез вновь начал болеть. Но я уже знал, что акинак от меня ждёт: после рассказа Патрону истории о рождении кинжала, воин, по своей воле, и с моего дозволения, взял его в руку. Так, грек стал вторым хозяином клинка. Он тоже чувствовал, что акинак ждёт от него, но, судя по всему, не справился… Теперь кинжал выбрал тебя. И я предлагаю вернуть орудие создателю, тем самым устранить предопределённость твоего жизненного пути и отказаться по доброй воле от принятия Благой Веры. Потому что в противном случае, тебе останется три месяца, чтобы услышать волю Господа и деятельно начать её исполнять. Если хозяин не справится, то в день осеннего равноденствия, когда бехдины отмечают праздник Седе и приходит срок отвечать за прожитый год, он умрёт, – Мельхиор взглянул на Птолемея и протянул открытую ладонь.

– Если я верну его, ты не вручишь мне пояс кусти? – стратега била мелкая дрожь. Ему казалось, что рукоять акинака вибрирует от нетерпенья и стоит разжать пальцы, кинжал сам выскочит, и броситься в объятия своего создателя.

– Нет. Ты не готов. Принятье веры для тебя сейчас формальный ритуал. Душа желает прильнуть к Богу, но холодный разум не позволит. Не столько желание души тебя толкает стать бехдином, сколько намерение ума, имеющего умысел, противный Господину Мудрости.

Птолемей сделал шаг назад, словно пытаясь разорвать неведанную связь дастура со своим металлическим дитём, а также самому спастись из-под его влиянья. Он посмотрел на серебристый клинок, затем на юг. На фоне поднятой пыли уже виднелись вдалеке три точки приближающихся всадников.

– Я готов принять Благую Веру и оставить кинжал у себя до самого дня осеннего равноденствия. А после, если останусь жив, я верну его тебе, – вымолвил стратег и решительно вложил кинжал в ножны. – Пусть всё останется предопределённым.

Дастур глубоко вздохнул и впервые чуть улыбнулся:

– Ну что ж, быть может, на то воля Ормазда, ведь акинак не выбирает просто так себе раба. Главное – пойми, что ритуал тебя введёт в религию, и тогда, по форме, станешь ты бехдином, а станешь ли ты им по содержанию… зависит только от твоей свободой воли. Ищи её там, где-то на границе души и ума. Она проявляется, когда оба начинают жить в согласии друг с другом.

Пока Мельхиор готовился к ритуалу, разведчики доложили, что армия всего в пятидесяти стадиях и прибудет через несколько часов. Александр движется в авангарде.

Птолемей полностью разделся, оставшись в одной белой тунике, подаренной Таис. Омыл руки, ноги и лицо остатками воды, что ему полагались на день. Мельхиор остриг ему ногти и волосы. Оба встали на колени по разные стороны небольшого костра. Бесса отвязали от опоры, и он сел по левую руку от Птолемея и по правую, от Мельхиора.

– Повторяй за мной слова, которые я буду сейчас произносить, – дастур положил руки на колени, держа в повёрнутых к небу ладонях пояс кусти. – Эта молитва очень сильная. Если ты потом научишься её читать душой, она поможет найти общий язык с умом, и сразу же ей улыбнётся Ахура-Мазда. Ты сам всё почувствуешь. Ты готов?