– Что за новая цыпочка?

– Не новая, – отвечает Сторм. – Это Сабрина.

На этот раз брови Чендлера взлетают вверх.

– Ох, бога ради! – Затем он уходит, бормоча что-то о том, что ему не доплачивают за драму.

– А ты смелый ублюдок. Смелый и глупый, – качает головой Мемфис.

Насчет последнего он определенно прав.

Джордж подходит ко мне.

– Ты в порядке?

Я натягиваю на лицо улыбку, такую же фальшивую, как сама Сабрина.

– Да. А почему должно быть иначе?

В этот момент до меня доходит, что все – кроме бедняжки Скайлар, которая с каждой минутой выглядит все более растерянной, – знают, что Феникс изменил мне с Сабриной, и именно из-за этого между нами все закончилось.

Теперь уже явно раздраженная, Сабрина оборачивается, чтобы посмотреть на Мемфиса.

– Прости. Есть какая-то проблема?

К ее чести, она выглядит еще прекраснее, чем в старшей школе. Светлые волосы стали длиннее, она загорела, ее макияж безупречен.

И к тому же она похудела.

– Скоро будет, – огрызается Скайлар. – Кто ты, черт возьми, такая?

Не желая терять здесь положение главной цыпочки, Сабрина встает.

– Я школьная возлюбленная Феникса.

О боже. Я бы рассмеялась, если бы не считала, что вместо этого меня стошнит.

Однако Сторму ничего не мешает. На самом деле не думаю, что когда-либо в своей жизни слышала, чтобы этот парень так заливался смехом.

– Дьявольское заблуждение.

У Сабрины отвисает челюсть.

– Прос…

– Я пойду в душ, – встревает Феникс.

С тем же успехом я могла бы вообще больше не находиться в комнате, потому как все его внимание приковано к ней.

Именно это действие – вернее, бездействие – заставляет меня понять, что он не пытается мне отплатить.

Будь это так, он бы смотрел на меня, ожидая реакции.

Черт, он бы расхаживал по комнате, молча злорадствуя.

Сабрина здесь не из-за меня.

Она здесь, потому что Феникс хочет, чтобы она была рядом.

– После можем сходить перекусить.

Я чуть не отшатываюсь от силы удара. Феникс Уокер никогда не водил меня на свидания. Но он без проблем пригласил девушку, которая безжалостно издевалась надо мной до такой степени, что я искренне начинала верить в то, что она говорила правду.

Я приехала, чтобы заставить его страдать. Чтобы причинить ему боль.

Но если это соревнование, кто кого больше ранит, Феникс не только победил… Он без усилий вытер пол моим сердцем и затмил меня.

Как он всегда и делал.

* * *

Влажный пирог с кремовой белковой начинкой наполняет мои вкусовые рецепторы, пока я жую.

Сглатывая, я практически чувствую выброс эндорфинов в мозгу, уже предвкушая добавку.

Мой желудок сжимается, а я оглядываюсь на все пустые обертки, разбросанные по полу гостиничного номера.

И слишком знакомый стыд окружает меня, как вязкий туман, когда я доедаю последний батончик «Твинки» и подхожу к зеркалу.

Прошли годы с тех пор, как я срывалась.

Стоя в одном лифчике и шортиках, я рассматриваю свое тело.

Только вместо того, чтобы оценить изгибы и сосредоточиться на том, что мне нравится, я чувствую, как вернулась мои старые демоны, чтобы преследовать меня.

И они звучат так же, как Сабрина и ее друзья.

Потому что если бы они были здесь прямо сейчас…

Они бы сказали, что мой живот недостаточно плоский и подтянутый.

Что бедра все еще слишком велики.

Что целлюлит на моей огромной, покачивающейся заднице просто отвратителен.

Что десятый размер все еще двузначный… и потому неприемлем.

И не имеет значения, что мне плевать на их мнение, поскольку я похудела, не истязая себя… но я всегда буду толстушкой.

Возможно, они правы.

Мои глаза горят, и по щеке катится слеза, когда я достаю черный маркер, который ранее одолжила у Скайлар.

Подойдя к кровати, я прикладываю его к верхней части бедра и нажимаю, выводя первое слово. «Толстая».

В груди смешиваются эмоции, когда я вспоминаю инцидент со свиными помоями.

Как все хрюкали и смеялись надо мной.

Как я чувствовала себя настолько отвратительно, что хотелось умереть.

Как унизительно, что Феникс приехал и увидел меня в таком виде. Потому что тайный мир, который я создала в голове, – тот, где я притворялась, что такие мальчики, как Феникс, выбирают таких девочек, как я, – больше не мог существовать.