Поставив миску на журнальный столик, я провожу большим пальцем по ее груди в области сердца.

– Он всегда будет там.

Леннон съедает еще одну ложку хлопьев.

– Ненавижу, что его нет рядом.

– Знаю.

Но со временем станет легче.

Притянув Леннон в объятия, я целую ее в висок.

– Ты доверяешь мне?

Замешательство затуманивает ее взгляд, и она наклоняет голову, чтобы взглянуть на меня.

– Да. – Она продолжает смотреть на меня. – Почему спрашиваешь?

Потому что знаю, что поможет ей пройти через это.

Поднявшись на ноги, я беру ее за руку.

– Пойдем со мной.

Несмотря на сомнения, она следует за мной вверх по лестнице.

Однако, когда мы доходим до двери в спальню ее отца, она качает головой и упирается.

– Я не могу туда войти.

Леннон терпеть не может, когда я подталкиваю ее к чему-то, и я все понимаю, ведь чувствую то же самое, когда она проделывает это же со мной. Это чертовски раздражает, и мое первое желание – закрыться ото всех.

Но мы продолжаем заниматься этим, потому что понимаем друг друга… лучше, чем кто-либо.

Для Леннон музыка – терапия, но она засунула ее в коробку, которую не позволяет себе открыть.

Она не разрешает себе творить… но в этом ее сущность.

Музыка придает ей цельность.

Я забрал это у нее, но сделаю все, чтобы вернуть.

В том числе откажусь от музыки. Потому что не смогу быть цельным, пока Леннон снова не станет такой же.

Когда она ломается… ломаюсь и я.

Даже если сам несу за это ответственность.

Повернув ручку, я открываю дверь.

– Доверься мне.

Люди любят ее песню не потому, что ее спел я. Вовсе нет. Они чувствуют ее.

Потому что отождествляют себя с ее болью.

Потому что Леннон вложила все до последней капли в свое творчество.

Потому что ее слова – ее музыка – ее искусство спасло их.

Пришло время, чтобы оно вновь спасло саму Леннон.

Ее взгляд находит пианино, и ее карие, широко распахнутые глаза становятся еще больше, когда она замечает еще один предмет.

Пока Леннон вчера спала, я порылся в шкафу и нашел старый дневник, засунутый в какую-то коробку в дальнем углу.

– Я его не читал.

Однако мне безумно хотелось. Но я не отважился. Не потому, что не мог, а потому, что он принадлежит ей. И только Леннон решает, с кем делиться своим творчеством. Не я.

Повернувшись, я касаюсь ее щеки.

– Знаю, что упрямство досталось тебе от отца, но ты также унаследовала его силу.

Она тяжело сглатывает.

– В последнее время я не чувствую себя такой уж сильной.

Но она сильная. Самый сильный человек из всех, кого я знаю.

– Держу пари, что твой отец тоже не чувствовал себя таковым после смерти твоей мамы. – Я показываю на пианино. – Но он все равно творил.

Вижу, что Леннон хочет возразить, но я пока не закончил.

– Знаю, что легче выйти за дверь. Знаю, что проще оттолкнуть меня и всех остальных, потому как тебе чертовски больно. Что легче поддаться горю и позволить ему одержать верх.

Точно так же, как я поступал со своим чувством вины.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю.

– Но кое-кто, кто намного умнее меня, однажды сказал, что нас определяют не наши ошибки… а то, как мы поступаем, совершив их. – Я приподнимаю ее подбородок. – Не позволяй своему горю решать за тебя, Леннон. Не позволяй смерти твоего отца стать его концом, потому что его величайшее творение все еще здесь. И он бы не желал, чтобы ты провела остаток своей жизни, оплакивая его. Он бы хотел, чтобы ты жила.

По щеке Леннон скатывается слеза, и ее взгляд снова устремляется к пианино.

Я вижу желание в ее глазах. Только, в отличие от меня, она может стать не просто сосудом для волшебства.

Она та, кто может его сотворить.

– Прошли годы с тех пор, как я делала что-то подобное. Не думаю, что смогу.

Леннон ошибается.

Она не знает этого, но я подслушал ее разговор с отцом в тот день… немного.

Я не собирался, но, когда он заставил ее спеть свою песню, я поспешил вернуться и прижать ухо к двери, чтобы послушать.

Однако вскоре после этого он произнес нечто такое, чего я никогда не забуду. То, что Леннон нужно было услышать.