Мауриций закрыл лицо руками. Жизнь стремительно катилась в Тартар. Чиновник поморщился.

– Ну перестаньте, Варда, ведите себя достойно будущего гражданина Эквиция! – смягчился он.

– Вы думаете это всё ещё возможно?

Мауриций с удивлением и надеждой посмотрел на чиновника.

– Все будет зависеть от вашего поведения на суде, от того, как вы примете заслуженное наказание. Стойкость и мужество, Варда! Впечатлите миграционную комиссию сената, и станете гражданином. После того, как искупите вину, конечно.

– Я искуплю!

– Я верю, Варда. Скоро к вам придёт общественный защитник, обсудите с ним линию защиты. Уведите! – крикнул он ждущему в коридоре вигилу. Мауриция увели, и чиновник смахнул дело Варды в ящик.

В душевой одежду забрали, после мытья и дезинфекции выдали оранжевую робу, хрустящую от свежести, и резиновые тапки, завели в камеру. Здесь пахло хлором и озоном, блестела светло-голубая плитка, как в переходах суба. В углу, за белой тряпичной ширмой, стоял стальной унитаз и такая же раковина. Мауриций залез на кушетку и зябко поджал босые ноги. Он знал, что температура в камере соответствует санитарным нормам – для Эквиция не было несущественных мелочей, – но его знобило. Радовало, что кушетка была одна. Встречаться с настоящими преступниками ему не хотелось.

Время шло. Квадрат света переполз с пола на дверь. За крашенным железом шаркали ноги, лениво переговаривались охранники. От их будничного трёпа мёрзли рёбра: казалось, что это монотонное глухое бормотание за толстой дверью, от которой нет ключа, будет всегда.

Впервые за всё время жизни в Аугусте Мауриций захотел домой, в комнату с ободранными обоями и треснувшим стеклом в форточке, с деревянной дверью, где из-под одного облупившегося слоя краски вылезает другой облупившийся слой, где горит свечка перед пожелтевшей пластмассовой фигуркой Иесуса, растерзанного львами на романской арене.

Жизнь растрепала всё, что там было, и впиталась в полированный шпон, масляную краску, вытертые ковры, а здесь жизни не было: новая хлопковая роба, идеальная плитка, безупречно стерилизованный металл унитаза, и среди всего этого – несовершенный тёплый человечек. Никогда Мауриций не чувствовал себя таким одиноким. Мама веровала, мама могла бы сейчас поговорить с Богом, а Маурицию говорить было не с кем.

С лязгом открылась дверь, и в камеру вошёл непривычно смуглый для романа человек в чёрном кителе с серебряными щитами в петличках. В руках он держал складной стул.

– Здравствуйте, я ваш защитник, советник Александридус, – сказал он.

Зализанными назад курчавыми волосами советник походил на афинских парней, развлекающих богатых приезжих дам. "Александридис", – подумал Мауриций, и его защитник сразу подтвердил догадку:

– Как узнал, что вигилы задержали земляка, сразу вызвался. Эллины своих в беде не бросают, – сказал он и перешёл на эллинский: – Ты ж, Вардас, из Афин, а я родился на Саламине. Эх, Афины, святая наша столица! Узкие улочки, белые стеночки… Здесь так не хватает этой душевной тесноты. – Советник подался вперёд, и Мауриция обдало перегаром.

– Вы пили? – спросил он.

Александридус виновато вздохнул:

– Есть грех. Брат из Салоник привёз рецину19, здесь такую не купишь. Он у меня известный винодел. Ох, как же пьют наши дорогие земляки… Я уже и отвык. – Он снова перешёл на романский: – Ну, вернёмся к делу, Вардас.

– Я Варда, – поправил его Мауриций.

– Восторг неофита, – усмехнулся Александридус. – Что ж, Варда так Варда. Дела такие: доказательная база у керберов железная, не подкопаешься. Поэтому смело во всём признаёмся. Судьям в глаза смотрим прямо, подбородок вверх, плечи расправить. Этакий легионер перед стадом разъярённых бегемотов – тупой, но храбрый. Твою вину, Варда, отягощает попытка скрыть следы преступления, но я буду давить на эмоциональное состояние, вызванное твоим страстным желанием стать частью общества. Да, должен спросить: ты всё ещё гражданин Эллады, на этом основании я могу подать прошение на экстрадицию, тогда тебя будут судить в Афинах, а там суд – считай что и нет его. Сбитый романский пёс им нужен, как ослу панегирики20. Правда, о гражданстве, Варда, придётся забыть.

Мауриций яростно затряс головой:

– Я приму наказание, отсижу, отслужу, только бы в гражданстве не отказали.

Александридус посмотрел на него, как смотрят на неопасных душевнобольных: с жалостью и лёгким удивлением.

– "Литавр бой в сияньи меди твой разум помутил…" – продекламировал он. – Хочешь – получишь. Значит, тянуть не будем, запрошу заседание прямо на завтра.

Челюсть Александридуса поехала вбок, он зажмурился и с трудом удержал её на месте. Мауриций не хотел, чтобы его защищал пьяный адвокат, засыпающий на ходу, и он решился:

– Я могу попросить другого защитника? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Минуту, – поднял палец Александридус. Он распахнул дверь камеры и окинул взором пустой коридор. – Странно, здесь же должна стоять очередь из лучших адвокатов Эквиция, рвущихся защищать перегрина Варду, приехавшего из благословенной Эллады…

– Мой патрон может нанять…

– У тебя нет патрона, Варда, и работы нет. Ты уволен.

– Как?

– По закону. Если перегрин совершает правонарушение, работодатель имеет право уволить его в одностороннем порядке без предупреждения. Так что, Варда, единственный твой друг в Эквиции – это я, и я же единственные твои надежда и защита. Понял, Варда?