– Мам, я нечаянно сбил пса на тёмной дороге.

– Закон суров, но это закон. – Хлоя повысила голос: – Ни я, ни мой старший сын, не стали бы носиться на машине с такой скоростью!

Мауриций опустился перед ней на колени, уткнулся лицом в её ноги.

– Мам, это же не ты, это сон. – но душный запах розмарина и апельсиновой цедры, из которой Хлоя делала ароматные подушечки для одежды – аромат, которым всегда пахла редкая её нежность, разбил надежду.

Мамина рука, бледная до пепельной серости, повисла на мгновение над его головой, и всё же опустилась.

– Сынок, господин… гражданин Александридус сказал, что мы с Маркусом можем получить гражданство Эквиция, он поможет. Сказал, что теперь у нас есть основание. Маркус будет получать пенсию по инвалидности, она здесь такая большая, что даже не верится. А ещё господин Александридус сказал, что Маркуса могут положить на лечение в больницу. Может быть он даже начнёт ходить. Здесь лучшие врачи в мире.

– Мама…

Пальцы Хлои сдавили его затылок.

– Нас поселили в гостинице на виа Юстиниана. Там есть пандусы для инвалидной коляски. Представляешь? Они даже об этом подумали. Еду нам приносят в номер, еда очень вкусная. В Афинах так и экзарха28 не кормят. Ещё в номере есть большой телевизор. Мы с Маркусом романского не знаем, так, представляешь, сотрудник гостиницы что-то сделал, и теперь внизу идёт перевод на эллинский. Но мы учим романский, и Маркус учит, он очень старательный, совсем как ты.

– Уже Маркус?

– Ну ты же Мауриций. Маркус просил тебе передать, что он ошибался. Я не знаю, что это значит, у вас с ним свои секреты.

– Я тоже, мам. Он очень во многом ошибался, про что он сейчас говорит, я не знаю. Мама! – Он преодолел слабое сопротивление пальцев Хлои и поднял на неё глаза. – Завтра я умру.

Хлоя вскочила, в два стремительных шага она подошла к двери, замахнулась кулаком, запнулась и постучала аккуратно, костяшками. За дверью снова мелькнуло лицо Александридуса. Не оборачиваясь, с болезненно-прямой спиной она вышла из камеры, дверь хлопнула, а Мауриций остался сидеть перед стулом, всё ещё не веря, что это не сон, хоть и запах розмарина с цедрой пока не выветрился, и боль в коленях была настоящей.

***

Вечером ужин принёс не охранник, а сам Александридус. Он поставил поднос на столик и снял крышку.

– У тебя сегодня барбунья29, запечённая с розмарином. Ел барбунью? Наверное нет: она и в Эквиции дорогая, а в Элладе и вовсе мало кому по карману.

Мауриций лежал спиной к нему, и не хотел ни есть, ни спать, ни разговаривать. Он был ячменным зёрнышком, медленно сползающим в жерло мельницы – карабкаться вверх было нечем, останавливать механизм никто не собирался, оставалось смотреть в лязгающую темноту, которая была всё ближе. После матери приходил сенатский чиновник с новым паспортом. То, о чём он так сильно мечтал, теперь валялось на тумбочке. За ним преторианец принёс вечерний чай со свежевыпеченными булочками, следом – врач, снять электрокардиограмму. Варда заглядывал им в глаза, искал в них хоть каплю ужаса от осознания того факта, что завтра утром его – молодого, здорового, жизни не видавшего, не полюбившего, не оставившего потомства – убьют, но все они были спокойны и деловиты: мельница мелет, перемелет – мука будет, из муки лепёшек напекут.

Александридус потряс Мауриция за плечо.

– Варда, поговори со мной. В конце концов я многое сделал. Я оплатил перелёт твоих родных, поселил в отеле за свой счёт, добился гражданства для тебя, помогу получить им, поддержу первое время.

– Вам это зачем? – спросил Мауриций, не поворачиваясь.

– Представь, и у меня есть совесть, и она тоже любит взятки. Варда, послушай меня. Всегда есть надежда, даже сейчас. Перед казнью подключится консул, если он поднимет большой палец вверх30, ты будешь помилован. Я не хочу тебя зря обнадёживать, но такие случаи были.

Мауриций спустил ноги и недоверчиво посмотрел на Александридуса.

– Да, это редко, но бывает. – Защитник поставил ему на колени поднос. – Ешь, вид у тебя, будто всю кровь высосали. Погляди на эту рыбку, Варда. Пока она плавает в море – рыба, как рыба, но когда её вылавливают, когда она на палубе бьётся в агонии, чешуя покрывается пурпурными пятнами. Стать пурпурным без боли не выйдет. Если ты не родился в Эквиции, за гражданство придётся через многое пройти и многое отдать. Я тоже мучился, как эта рыба, ради пластиковой карточки с золотым орлом.

– И что ты отдал?

– Неважно. Раны зажили, а шрамы не болят.

Мауриций вилкой подцепил кусок рыбы и отправил в рот.

– Как твой брат? – спросил он, дожевав.

– Уехал. Сказал, что я стал надменным и скучным, как настоящий роман. Да и пусть катится! Два дня наслаждаюсь тишиной! Варда, я буду молиться, чтобы консул тебя помиловал. Не сердись, но твоя матушка – не самый лёгкий человек, а Маркос всё время смотрит так, будто прикидывает, куда мне нож воткнуть. Ты совсем не такой. Да ты и не похож на них. Может, ты подкидыш? Ты улыбаешься, Варда, жуёшь и улыбаешься, и я теперь рад. Я с удовольствием верну тебе заботы о твоей семье. Никогда и ничего в жизни я не хотел сильнее.

***

Сквозь лёгкую ткань светит солнце, оно яркое, а нити чёрные-чёрные, но видно, как они переплетены, а в дырочки между ними льётся свет. Свету тесно в узких промежутках. Каждый лучик – как мохнатая звёздочка в ночном небе, много-много звёзд на чёрной ткани маминого платка. У мамы лицо совсем молодое в тени и старое в резком солнечном свете, там видны все мелкие морщинки. Шевелятся её губы, шепчут что-то непонятное: какой-то Иесус31, чей-то отец, какие-то муки за какие-то грехи.