– А какая сегодня хорошая погода! – сказала Марина, блаженно улыбаясь и отщипывая сразу несколько ягод от виноградной кисти.

– Где это ты так научилась фокусы показывать? – спросил я.

К моему удивлению все вокруг дружно рассмеялись. Что уж такого смешного я, интересно, сказал?

– Мы тебя совсем запутали, – смеясь, проговорила Марина. – Не обижайся. Просто забавно получилось. Это же Чехов.

– Какой Чехов?

– «Вишневый сад». Самое начало третьего действия. Помнишь, когда они сидят и ждут известий из города о том, кто купил сад?

– Чехов?

– Ну да. Антон Палыч.

– Да, да, вспоминаю, – сказал я. – Самое начало третьего действия. Как же…

– Потом придет Лопахин и скажет, что он купил.

– Лопахин, – повторил я. – А вы почему на даче этими вещами занимаетесь?

– Надо готовить дипломный спектакль. Ребятам нравится здесь репетировать. Лес, свежий воздух.

– Понятно.

– Вот Ира играет Любовь Андреевну.

– Очень приятно, – сказал я.

– А Петя Трофимов у нас Рамиль, – Марина кивнула в сторону длинноволосого.

– Рамиля играет Петя, – уточнил я.

– Нет, Петю играет Рамиль.

– А! Все понял. Это, значит, не Рамиль, а Петя.

– Ну да. Только наоборот.

– Так, подождите. Я, кажется, совсем потерялся. Кто Петя? Кто Рамиль?

– Все будет хорошо, – сказал, мужик, который искал деньги. – Меня зовут Борис Борисович Симеонов-Пищик.

– Перестаньте его морочить, – опять засмеялась Марина. – Это Ира, это Рамиль, а это Игорь.

Тут на крыльце показался еще один человек.

– А это Лопахин, – сказал я.

– Точно, – удивился длинноволосый. – Откуда ты знаешь?

– Сами же сказали, что он должен придти.

– Железная логика, – отозвался другой.

– Ребята, – вмешалась Марина. – Перестаньте его дразнить. Это мой хороший друг. Его зовут Михаил.

– Добрый вечер, хороший друг, – густым басом сказал человек на крыльце.

– Его зовут Михаил, – как эхо отозвался длинноволосый.

– Продан вишневый сад, – тем же басом сказал «Лопахин».

– А это наш Репа, – улыбнулась Марина. – У него самый красивый голос на курсе.

– Могу сказать: «Упал – отжался» на два порядка ниже, чем генерал Лебедь.

– Врешь, – махнул рукой длинноволосый. – Репа всегда заливает.

Человек на крыльце откашлялся, уперся руками в перила и совершенно невероятным голосом произнес:

– А тех, кто не будет отжиматься – в расход!

– Круто, – сказал я. – Даже у Лебедя так не получится.

– Понял? – усмехнулся Репа. – Слушай, что тебе народ говорит. Это не какие-нибудь паршивые критики из газеты.

– А у нас вино почти кончилось, – с сожалением вздохнула Марина.

– Это все Репа один выпил, – сказал длинноволосый.

– Да что он ко мне цепляется? Еще в электричке начал…

– У меня в машине есть две бутылки «Бордо», – вставил я.

– Красное или белое? – быстро спросил Репа.

– Красное.

– Марина, у тебя, правда, очень хороший друг.

– Что ж ты нам раньше о нем ничего не говорила? – сказал длинноволосый.

– В сумке, на заднем сиденье, – успел крикнуть я ему вслед. – Там еще мясо и зелень, и в большом термосе мороженное.

Вскоре совсем стемнело. Марина вынесла из дома свечу, но легкие едва уловимые порывы ветра заставляли дрожать неверное пламя и то и дело гасили наш свет. Репа принес стеклянную банку, внутри которой свеча стала гореть ровно и устойчиво как в комнате.

– Вот и лампочка получилась, – густым басом прогудел он. – А кто будет против, два наряда вне очереди.

Вино в стаканах при таком свете казалось почти черным. Мы болтали, ели мороженное, смеялись, по очереди бегали за Мишкиным мячом, который он специально кидал куда-нибудь подальше в темноту за деревья.

Поднимая ветви смородинового куста в поисках мячика, я случайно взглянул в ту сторону, где сидела Марина со своими друзьями. Светящийся шар давал света ровно настолько, чтобы видеть их лица. Все остальное исчезало в непроницаемой темноте. На черном фоне светился круг улыбающихся лиц, кроме которых во всем мире ничего больше не существовало. Я застыл на месте, позабыв про Мишкин мяч, как будто мне открылось что-то самое важное. Эти обращенные друг к другу лица светились настоящим золотом. Они поворачивались, сближались, раскачивались словно были совершенно независимы, словно им не требовалось никакой поддержки, и они могли вот так свободно парить в темноте, улыбаясь друг другу, кивая, временами на мгновение исчезая и потом вновь расцветая неизвестно откуда в этом золотом сиянии.