– Поехали кататься на лошадях, – подала голос Марина. – На снегу, знаете, как красиво.

– Поехали, – закричал Рамиль. – Достал уже этот Чехов!

– Я не знаю, – прогудел Репа. – Мне, правда, надо текст учить. Десять страниц еще… Но так-то я, в общем, не против…

Они все посмотрели на меня.

– Я вас, конечно, отвезу, – сказал я. – Но… на лошадь я больше не сяду.

– А что значит «больше»? – спросил Рамиль.

Когда мы приехали в то место, с которым у меня были связаны довольно противоречивые воспоминания, снег покрывал уже практически все. Он до сих пор продолжал падать.

– Как в сказке, – сказала Марина, ловя руками крупные медленные хлопья.

– А я что говорил, – пробурчал Репа.

– Молчал бы уж, – отозвался Рамиль. – Тебе вообще надо было дома сидеть и учить слова.

– Слушай, ну, почему у меня так плохо запоминаются роли? – вздохнул Репа.

– А ты знаешь, что он учудил на последнем показе? – повернулся Рамиль ко мне.

– Да ладно тебе, – прогудел Репа. – Другие покруче делают оговорки.

– Он вышел на середину сцены и вместо того, чтобы сказать: «Кто-кто, а я-то уж знаю, что такое русский дух», взял да и брякнул: «Кто-кто, а я-то уж знаю, что такое русский бух». Прикинь! А там целая куча журналистов. У мастера в тот день юбилей отмечали. Как давай там все ржать, а Репа, главное, стоит и не уходит. Глаза сделал большие и стоит на одном месте.

– Я же говорю, я не заметил, что оговорился.

– И ты прикинь, каким он это голосом сказал! – продолжал смеяться Рамиль. – Он же раскатил это по всему залу таким басом… У всех просто мурашки побежали по телу.

– Хватит вам, – сказала Марина, запуская в Рамиля снежком. – Пошли к лошадям, пока снег не растаял.

Весь лес вокруг конюшни был усыпан снегом. Мы шли по едва заметной тропинке сквозь пелену кружащихся хлопьев, которые плавно опускались нам на плечи.

– И главное, не ветерка, – сказал Рамиль, нагибаясь, чтобы зачерпнуть пригоршню снега. – С детства люблю его есть.

– Снег есть нельзя, – сообщил маленький Мишка, который как собачонка мотался вокруг нас взад и вперед.

– Мне тоже мама так говорила, – кивнул головой Рамиль. – Но я все равно его ел. Хочешь попробовать?

– Да, – сказал Мишка.

– Не вздумай, – сказала Марина. – Заставлю таблетки есть.

– Бе, – скривился Мишка и упал спиной в снег.

– Ну-ка, вставай, и так уже весь извозился.

Их голоса долетали до меня как сквозь вату. Снег приглушил все звуки, наполнив лес тишиной. Конюшня, деревья, фигуры моих спутников – все погрузилось в эту безмолвную белую массу, которая медленно скользила сверху вниз, как будто небо решило сойти на землю и улечься на ней огромным сияющим одеялом. Мне даже казалось, что я слышу как шуршат снежинки, опускаясь на сосны, на нас, на крышу длинного деревянного дома – на все.

– Не отставай, – крикнула мне Марина, обернувшись почти у самой двери в конюшню. – Если не хочешь, можешь не ездить верхом. Я вообще могу одна покататься.

– Ну, почему же одна, – откликнулся Рамиль.

– Нет-нет, все в порядке, – сказал я. – У меня просто что-то голова закружилась.

– Это от свежего воздуха, – авторитетно сказал он. – Тебе надо вернуться к машине и подышать выхлопным газом. Сразу почувствуешь себя лучше.

Впрочем, он напрасно храбрился. Очень скоро выяснилось, что у него с лошадьми тоже были непростые отношения. Если я в прошлый раз сумел продержаться почти полчаса, то он начал прямо с первой минуты. Конь, которого ему выделили коварные обитатели конюшни, сразу отказался признавать его право сидеть у себя на спине. Я его вполне понимаю. Когда какой-то длинноволосый татарин захочет усесться тебе на шею, практически на самую голову, тут поневоле возникнут некоторые сомнения. Так или иначе, животное крутилось на месте, косило глазами, хрипело и вообще всячески проявляло свое неодобрение. С первого взгляда было видно, насколько ему не по душе вся эта затея. Наивный Рамиль полагал, что это сейчас пройдет, и что лошадь привыкнет к нему, и все такое. Но я-то знал, что его ожидает. Повадки местных зверей были мне хорошо знакомы.

Тем не менее, упрямый татарин продолжал прыгать на одной ноге вокруг жеребца, пытаясь в то же самое время как можно выше поднять вторую ногу. Иногда ему удавалось занести ее над собственной головой, но это продолжалось буквально доли секунды и явно не хватало для того, чтобы оказаться в седле. Во всяком случае, конь не находил эти попытки вполне убедительными. Через пять минут этого яростного балета мы уже просто погибали от хохота, но Рамиль не хотел сдаваться. Лицо у него стало красным, а волосы разлетелись волной, накрывая временами почти всю спину теперь уже очевидно напуганного жеребца. Кто его знает, может, и вправду, это был совсем молодой конь. Тогда я его вдвойне понимаю. Кто бы на его месте не испугался? Надо было видеть глаза этого Рамиля. Он просто взбесился. Еще немного и он бы, наверное, загрыз бедную конягу. Во всяком случае, снег вокруг этой парочки так и клубился.

Репа, глядя на них, сказал, что он, наверное, просто подышит воздухом и что он сегодня не в настроении для верховой езды. Еле отдышавшись от смеха, я сказал ему, что он принял мудрое решение. Марина обозвала нас дураками и легко вскочила на свою белую лошадь. Рамиль к этому времени продвинулся настолько, что начал время от времени появляться над крупом изнуренного борьбой коня. Тот уже явно ослабил сопротивление, и неистовому татарину оставалось совсем немного. В перерывах между приступами дикого хохота мы с Репой нестройными голосами стали подбадривать товарища. Я не могу вспомнить момента в своей жизни, когда я смеялся так сильно. Вскоре мы уже были не в силах стоять на ногах, и один за другим попадали прямо на снег, корчась от хохота. Маленький Мишка тут же присоединился к нашей куче-мале. Он был абсолютно счастлив.

Наконец каким-то чудом Рамилю удалось удержаться наверху. Конь на мгновение застыл, изумленный своим поражением. Мы затаили дыхание, а Рамиль торжествующе посмотрел на нас с высоты таким взглядом, что у меня мурашки побежали по коже. Чингисхан во время полтавской битвы. В этот момент конь очевидно опомнился и сделал неуловимое движение вбок, как будто собирался завалиться на спину. Рамиль неловко взмахнул руками и начал сползать влево, скрываясь от наших глаз за коричневым крупом. Последнее, что мы увидели, был его взгляд. Это был взгляд злого, но очень растерянного человека.