Она идет к плите и наливает нам обеим чаю. Протянув мне чашку, она садится за стол напротив меня, обхватив свою чашку обеими руками. Она держится очень прямо, но голова чуть-чуть клонится вперед. Не знаю, от старости это или миссис Хон настраивается, чтобы рассказывать дальше.

— Су Бо появилась на свет преждевременно, — говорит она. — Роды были трудные. Я рожала восемнадцать часов, и было это во время битвы за Пусанский плацдарм. Север чуть не выиграл войну. Я ужасно боялась, что коммунисты победят, а потом найдут и убьют меня. Так что я отправилась в Пусан вместе с отступающей южнокорейской армией.

Пусан стал решающей битвой той войны, — продолжает она. — Американская авиация склонила чашу весов в пользу Юга. Бомбы взрывались днем и ночью. Тысячи людей погибли. И внутри меня шла не менее ужасная борьба, но в конце концов Су Бо все-таки родилась. Она долго болела, однако один американский военный врач о ней позаботился. Его звали капитан Чарльз Киган. Он был совсем молодой, ему не исполнилось и тридцати. Он нашел для Су Бо хлопковое одеяло и приносил мне еды из американской столовой, так что я смогла кормить Су Бо грудью. Как я слышала, его убило выстрелом из миномета несколько месяцев спустя.

Я делаю глоток поричха и пытаюсь себе представить, как все это происходило.

— Наверное, война была просто ужасная, — говорю я.

Миссис Хон смотрит в чашку и качает головой.

— Она не должна была случиться. Лучше бы американцы и русские оставили нас в покое после Второй мировой. Может, тогда мы смогли бы договориться.

Я наклоняюсь вперед.

— Когда мы ездили в Пханмунджом [10] , нам сказали, что русские вооружили Север и побудили напасть на Юг. Американцы прибыли позже, и только затем, чтобы не допустить победы коммунистов.

— Все верно, — отвечает она, бросив на меня полный гнева взгляд. — Но потом ваша армия дошла до китайской границы. Бестактность генерала Макартура и его неуважение к китайцам заставили их поверить, что американцы готовы вторгнуться и в Китай. Так что они вступили в сражение на стороне Севера. В результате война на моей родине продлилась еще три кровавых года.

— По-вашему, нам следовало дать коммунистам победить?

— По-моему, американцам стоило вести себя осторожнее в чужой стране, — отвечает она. — Пойми, Чжа Ён, в той войне погибли миллионы людей. Миллионы! Это не просто цифры в учебнике истории. Это семьи, целые деревни, люди, которых я знала, мои друзья и соотечественники. А потом миллионам спасшихся негде было жить и нечего есть. После того как нас столетиями рвали на части китайцы, японцы и русские, после тридцати пяти лет жестокой японской оккупации мы просто хотели быть единой страной и жить в мире. Вместо этого Корея стала пешкой в игре мировых супердержав, игре, которая закончилась патом.

Она смотрит на меня с видом учительницы, которая пытается достучаться до упрямого ученика. Я невольно отворачиваюсь. Раньше я особо не интересовалась историей, но сейчас воспринимаю ее с точки зрения человека, для которого она стала частью жизни. Теперь я начинаю понимать, почему папа советует мне записаться в колледже на парочку курсов по истории.

— Что касается твоего вопроса, — говорит миссис Хон, — конечно, хорошо, что Ким Ир Сену не дали править всей Кореей. Он превратился в деспота, как я и ожидала. Хотя коррумпированная американская марионетка Ли Сын Ман [11] был немногим лучше.

— А с вами что происходило во время войны? — спрашиваю я.

Она откидывается на спинку стула и снова смотрит в чашку.

— Я была одной из нищих и бездомных. Как я уже сказала, я свободно владела английским, и это помогало. Но все равно мне пришлось трудно. Мы с Су Бо всегда были на грани голода. Посреди войны нищая молодая женщина с больным младенцем никому не нужна. — Она вскидывает подбородок. — Мы выжили благодаря труду и везению, остальное тебе знать ни к чему.

Я думаю о том, как трудно ей жилось в моем возрасте, и чувствую себя виноватой за жалость к себе и за страх. Нет, ну серьезно. В сравнении с тем, что пришлось пережить ей, чего мне-то бояться?

— Вам тяжко пришлось, — говорю я. — Мне очень жаль.

— Да, но я выжила, — отвечает она. — Для меня это самое главное. — Она разглядывает меня еще несколько секунд, потом спрашивает: — А как насчет тебя, Анна? Что для тебя самое главное?

Вопрос застает меня врасплох.

— Ну, для меня… Точно не знаю, — сбивчиво отвечаю я. — Я думала, что успех: ну, понимаете, хорошо учиться в колледже и тому подобное. Но я больше в колледже не учусь, — признаюсь я. — Пришлось бросить, когда мама заболела.

— А восстанавливаться ты собираешься?

Я качаю головой.

— Даже не знаю. Я не очень понимаю зачем.

Она продолжает смотреть на меня в упор, и я вижу, что от меня ждут более подробного ответа. Поерзав, я говорю:

— Одно время я думала учиться на врача. Прошла программу подготовки к обучению в медицинской школе и набрала достаточно высокие баллы, чтобы поступить, но засомневалась, что хочу стать врачом. Потом я подумывала пойти на юрфак. Составила список плюсов и минусов и по медицине, и по юриспруденции, а потом в итоге решила, что лучше выбрать что-то третье. А теперь даже не знаю, есть ли смысл заканчивать колледж.