— Составила список плюсов и минусов? — спрашивает она. — Ты всегда так все проблемы обдумываешь?

— Ну да, во всяком случае стараюсь.

— И помогает?

— Вроде помогает.

— Ты умная и способная девушка, Анна, это очевидно. Но ты кореянка, а корейцы принимают решения по-другому. Мы используем не только разум, но и сердце. Когда мы говорим «я думаю», то указываем на сердце.

Так что скажу тебе, что думаю я, — продолжает она, указывая себе на сердце. — Я думаю, ты пытаешься понять, что говорит тебе душа, но разум все время мешает. Ты приехала в Корею, чтобы узнать больше о себе самой, узнать нечто такое, с чем никакой список плюсов и минусов не поможет разобраться. Когда я дала тебе гребень, ты пришла ко мне по той же самой причине. Ты не поддалась чиновникам, даже когда они тебе угрожали. Если бы ты продумала свои решения, а не руководствовалась сердцем, ты никогда бы так не поступила. Так скажи мне, Анна Карлсон, — произносит она, — что говорит о будущем твое сердце?

Хороший вопрос. С такой стороны я ситуацию еще не рассматривала. Я пожимаю плечами:

— Не знаю, правда.

Она улыбается.

— Когда я закончу свою историю, мы еще об этом поговорим. Ты готова услышать остальное?

— Да, мэм, — отвечаю я.

Миссис Хон выпрямляется и кладет руки себе на колени. Она рассказывает, что после гражданской войны Южная Корея была в хаосе; все злились и искали виноватых. Общество очень негативно реагировало на тех, кого подозревали в симпатии к коммунизму.

— Меня тоже задели репрессии, — говорит она. — Многие знали, что я работала на Севере, поэтому я попала в черные списки и не могла найти работу. Меня лишили пособий. Я оказалась в серьезной опасности, и на какое-то время мне пришлось исчезнуть.

Она делает вдох, будто собирается продолжить, но потом умолкает и смущенно улыбается. Я не уверена, в состоянии ли она рассказывать дальше.

Наконец миссис Хон извиняется:

— Прости. Последняя часть истории очень трудная.

— Да ничего страшного, — говорю я. — Может, передохнем?

Она отрицательно качает головой:

— Нет, я должна закончить.

Апрель 1954 года. Военная база США «Кэмп-Хамфрис», Южная Корея

Я стояла в задней комнате бара и разговаривала с его хозяином, а трехлетняя Су Бо цеплялась мне за ногу. Через платье дочки я чувствовала, как выпирают у нее кости — будто палки, лежащие в мешке. Глаза у Су Бо запали, скулы заострились. Она напоминала бедных голодных сирот в «Оливере Твисте», какими я их себе представляла. И у нее опять поднялась температура.

Мы уже три дня ничего не ели. Последние шесть месяцев я добывала еду в маленьких деревеньках Южной Кореи, где после гражданской войны население уменьшилось раз в десять. Но отчаявшихся людей вроде меня были тысячи, пищи на всех не хватало. Люди жили в убогих времянках из досок, камней и жести; еды было очень мало; многие дети, как и Су Бо, голодали.

Наконец нас с Су Бо подобрал американский сержант на джипе и отвез к этому бару в лагере возле американской военной базы — такие лагеря назывались кичжичхон. Сержант пошел в бар, а мы остались ждать. Вскоре он вышел с хозяином бара. Тот задумчиво посмотрел на меня, потом дал сержанту денег и велел мне идти за ним, а сержант уехал на своем джипе на базу.

Нас провели в заднюю комнату. Из-за стены, из бара, доносился пульсирующий ритм американского джаза. Хозяин, мужчина слегка за тридцать с зелеными глазами и большим шрамом на щеке, уселся, закинув ноги на стол. Светлые волосы его были подстрижены коротко, как у военного. Он сказал мне, что его зовут Алан Смит.

Откинувшись на спинку стула, Алан изучил меня профессиональным взглядом.

— Мы тут еду просто так не раздаем. Ее надо заработать. Это называется капитализм.

Я читала книги Чжин Мо, написанные величайшими экономистами мира, где обсуждались сравнительные достоинства капитализма и социализма. Алан, скорее всего, не прочел о капитализме ни единой строчки.

— Я понимаю, сэр, — сказала я. — И как он работает?

— Мы даем тебе займ на оплату первого и последнего месяца жилья. И аванс на еду и одежду. Это и есть капитал в слове «капитализм», понятно? Каждый месяц я вычитаю из твоего заработка десять процентов этой суммы. За жилье платишь в начале месяца, никаких исключений. Сотня баксов. Плюс двадцать за кровать и стул. Все, что будешь покупать, записывается тебе на счет. Еще будешь платить за еду и стирку.

Мне не терпелось закончить беседу, чтобы добыть еды для Су Бо, но не хотелось показывать, насколько я отчаялась.

— И что надо будет делать? — спросила я.

Алан принялся ковыряться в зубах зубочисткой, не сводя при этом с меня глаз. Он напоминал мне актера Джеймса Кэгни, которого я видела в кино в Пхеньяне. Наверное, дело было в манере речи, быстрой и отрывистой, и напористом поведении.

— Ну, некоторые девушки начинают помощницами, — сказал он. — Работа за стойкой, уборка, стирка, подай-принеси и все такое. Тебе повезло, мне как раз нужен такой человек.

— Понятно. И сколько я смогу заработать?