– А ты не давай повода, – перебивает Глеб. – Может, у тебя и есть защита, а вот у нее нет. Нет ее и у твоих родственников, не так ли? Исчезни из моего поля зрения как можно скорее, или будем разговаривать на другом языке. Более доходчивом. А теперь… – он склоняется, обхватывает мой подбородок, заставляет посмотреть в его серо-голубые глаза и рычит в лицо: – убирайся из этого дома. Сейчас же!

– Иди к черту!

Я выворачиваюсь, но Глеб хватает за запястье, дергает и придавливает мою руку к подоконнику, из-за чего я падаю на колени.

Второй рукой парень обхватывает мою шею. Он делает это по инерции, но меня сковывает ужас воспоминаний и, нащупав первый попавшийся предмет, я размахиваюсь – ударяю по кулаку, которым Глеб сжимает мое запястье.

Только вот предметом…

Оказывается скальпель!

– О боги, что у вас стряслось?

Когда Стелла заходит в оранжерею, мы с Глебом стоим вплотную друг к другу.

Он – ошарашенный.

Я – испуганная.

То, что мы ругались, невозможно не заметить, даже Глеб пунцовый от злости, а его кожа всегда гипсово-белая. Про окровавленную ладонь парня и говорить нечего! Меня бьет мелкая дрожь, пока смотрю на его рану, до сих пор не понимаю, как могла это сделать.

Я безмерно рада Стелле!

Боялась, что Глеб воткнет мне этот скальпель в глаз. Когда он выдернул лезвие из кисти и медленно перевел взгляд с острия на меня, открывшую рот, казалось именно так.

– Я… мы… – заикаюсь.

– Глеб, что с рукой? – удивляется Стелла и пересекает оранжерею.

– Порезался, – выдавливает парень сквозь зубы. – Случайно.

Ага, случайно. Между его пальцев кровь водопадом хлещет! На полу алая лужа.

Стелла окидывает меня внимательным взглядом. Я едва не плачу. Господи, я вонзила в человека нож, проткнула руку! Насквозь!

– Почему на ваших лицах такие выражения, словно вы подрались? – интересуется Стелла голосом тихим, но обжигающим собеседника до костей.

Мы молчим, точно провинившиеся дети. Глеб учащенно дышит, прикрывая руку, а я обнимаю себя и – уверена – выгляжу жалко: не лучше избитой бродячей собаки, грустно выпрашивающей кусок хлеба.

На плечо ложится теплая ладонь.

– Хромик, – нежный шепот над виском.

Лео…

Я вмиг обнимаю его, и он, не задумываясь, целует меня в лоб при всех, отчего дрожь, сотрясающая тело, утихает. Иногда этот человек меня пугает, но в остальное время дарует такое глубокое чувство безопасности, что хочется привязать себя к нему веревками.

– Дай, пожалуйста, телефон, – прошу я адвоката на ухо, крепко стискиваю руки на его шее. – Мне нужно позвонить Венере, очень нужно.

– Что случилось? – спрашивает Лео, прижимает меня к своей груди и озадаченно смотрит на друга: – Глеб?

– Пустяки, – шипит тот, обрабатывая рану перекисью водорода.

Я вытаскиваю из пиджака Шакала свой телефон и убегаю из оранжереи.

– Эмилия! – восклицает Лео вслед.

Я с грохотом проношусь по темному коридору, спотыкаясь и истерично всхлипывая смешками, взбегаю по лестнице, лечу быстрее стрижа и подобно ему юркаю в ванную комнату. Закрываю дверь. Теряюсь, потому что вижу еще двери. Здесь три помещения: душ и туалет – в остальных двух, а в основном – джакузи. Оно круглое и встроено в пол.

Припадаю спиной к прохладной золотистой плитке, скатываюсь по стене и роняю голову на подтянутые к груди колени.

В соседней комнате не до конца закрыт кран. Звук падающих капель – единственное, что нарушает тишину. Нет звука отвратительнее…

У меня дома кран был сломан почти всегда, и когда у бабушки случился инфаркт, а врачи приехали ее спасать, я сидела на кухне и ждала. Ее забрали. А я осталась одна. Слушала, как медленно падают и разбиваются капли, слушала до тех пор, пока наша соседка, бабушкина подруга, не пришла и не сообщила, что бабушка жива. В тот день я поняла: мы не знаем, какая капля станет последней, не знаем, какой последний раз действительно станет последним…

Мне было десять.

Растираю глаза. Моргаю, привыкая к сиреневым светодиодным лентам, обрамляющим потолок, затем ввожу пароль на телефоне. Собираюсь связаться с Венерой, но замечаю сообщение от Шестирко.