Гесиод повествует о временах изобилия, когда день работы приносил урожай, которого хватало на год. В этом отношении каменный век тоже сближается с золотым, и причина не в том, что дары земли делились на небольшое число людей, в результате чего доля каждого оказывалась достаточно внушительной. (Хотя малочисленность человечества, несомненно, такая же черта того времени, как черта нашего – население в несколько миллиардов.) Дело также не в том, что климат был лучше, а почва плодороднее. Представим себе какое-нибудь хлебное дерево, которым может прокормиться целая полинезийская семья, или банан – musa paradisiaca [52] , чьи плоды первооткрыватели называли адамовыми или райскими фигами, или огромные початки кукурузы – все эти свидетельства былого изобилия проникают в наш мир, как ветви мощного дерева, нависшие над оградой старого сада. Или представим себе бесчисленные стада, пасущиеся на безлесных окраинах ледников – они тоже пришли в современность из далекого прошлого вместе с мощными буйволами североамериканских прерий, северными оленями, населяющими тундру, стаями арктических птиц и реками, в которых лососи плавают, соприкасаясь боками.

Но и это при встрече с историческим человеком подвергается истреблению. Причина не столько в превосходстве его оружия над оружием древних (матросы убивали додо и морских коров обыкновенными дубинами), сколько в том, что он видит животное в свете иного номоса и иных, более мелочных, хозяйственных соображений, что еще раз свидетельствует о его духовном обнищании.

Очевидно, человек каменного века еще не знал охоты ни в нашем понимании, ни даже в понимании магической эпохи героев, пришедших ему на смену. Мы убедимся в этом, если сравним сохранившиеся произведения искусства: например, альтамирскую «картинную галерею» и рельеф, на котором изображен ассирийский царь в боевой колеснице, убивающий львов. С появлением героического человека смысл охоты меняется. Она превращается в привилегию, в рыцарское ремесло, в атрибут монаршей власти. Именно так описал ее Ортега-и-Гассет в своем блестящем «Размышлении об охоте».

В этом смысле она не просто забава, к которой сильные мира сего по сей день прибегают, разнообразя свой досуг. Это воспоминание о тех временах, когда каждый был королем и владел охотничьими угодьями. Использование лошадей и повозок, а в еще большей степени – скотоводство и земледелие ограничили изначальные права охотника. Теперь его задачей стало предотвращение ущерба, наносимого дикими животными сельскому хозяйству. Миф изобилует описаниями кровопролитной охоты и связанных с ней распрей. Вспомним, к примеру, историю Мелеагра и Аталанты, [с трудом одолевших свирепого вепря, разорителя и убийцу]. Геракл, прообраз всех героических властителей, был также непревзойденным охотником. В эпоху героев существовали территории и виды животных, предназначенные исключительно для монаршей охоты. Вероятно, именно тогда ареал обитания львов, изначально включавший и Европу, и Азию, стал сокращаться. В Северной Африке их истребление началось только в наше время.

В древности охота была совсем не такой. Какой именно – можно лишь предполагать, исходя из этнографических данных. Много новых сведений сулят обнаруженные наскальные рисунки: их число продолжает расти, как и глубина их толкования. Прежде чем превратиться в королевскую привилегию, охота была магически оберегаемым природным правом человека. Не только убийство животного, но даже срубание дерева предполагало возмещение, жертву, и то, что мы сегодня называем искусством ледникового периода, по сути, выполняло магическую функцию. На это указывает хотя бы выбранное для рисунков место – пещеры, где древние охотники не жили, как не живут сегодняшние бушмены, лапландцы или индейцы. Можно предположить, что животное почиталось как воплощение силы духа Земли – отсюда и большое количество табу, отголоски которых до сих пор прослеживаются в охотничьих законах, обычаях и суевериях.

Охота, рыбная ловля, собирательство – так, судя по всему, древний человек использовал первоначальное изобилие. Скотоводство, возделывание земли – это уже признаки нужды, возникшей то ли из-за уменьшения количества пищи, то ли из-за увеличения количества ртов. Появляются доселе неизвестные формы принуждения: прежде всего устанавливаются границы. Номос пастуха и крестьянина отличается от того закона, которого придерживался охотник.

То, что земледелец Каин убил пастуха Авеля, может показаться бессмысленным. Смысл, однако, есть, и он заключен в родственной связи между проведением границ и войной. Крестьянин охраняет границу строже, чем вольный пастух, кочующий по просторам со своим стадом. В его жизни границы не играют такой важной роли, как направления. Авраам говорит Лоту: «Да не будет раздора между мною и тобою, и между пастухами моими и пастухами твоими, ибо мы родственники; не вся ли земля пред тобою? отделись же от меня: если ты налево, то я направо; а если ты направо, то я налево» (Быт. 13:8–9).

Итак, для пастуха сохраняется хотя бы право выбора между левой и правой стороной. Охотник привык к еще большей свободе, и он оказывается первым, кто должен ею поступиться, когда наступает пора ограничений. Выстраивается цепочка: бушмена вытесняет скотовод гереро, а его, гереро, вытесняет фермер. Но древний охотник не вытеснял дичь из леса. Поэтому Земля защищала его на протяжении многих тысячелетий.

Родственная взаимосвязь границы и войны позволяет сделать выводы, применимые и к нашему времени. Становится ясно: если мы хотим принципиально снизить вероятность новых войн, сначала необходимо ослабить понятие границы. Через отрицание к этому не прийти. Нужна новая концепция Земли как родины – конечно же, не заимствованная у охотника, но восходящая к золотому веку.

В указанной взаимосвязи кроется смысл кровавых пошлин, которые человечество платит именно Земле – не границе. Приносимая жертва рушит барьеры, за которыми открывается новая картина народов и новый принцип использования природных богатств. В этом случае даже техника может послужить формой и отправной точкой для нового одухотворения Земли на исходе исторического времени, железного века.

Первоначальное изобилие оставило зримые следы и в той эпохе, когда народности, с которыми мы сегодня связываем зарождение культуры, начали себя огораживать. Месопотамия, где, как предполагалось, некогда находился рай, и Египет с тех пор стали славиться богатыми урожаями зерна. Ханаан приобрел репутацию земли, текущей молоком и медом, благодаря благоприятным условиям для скотоводства и собирательства.

Подобные рассказы наиболее отчетливы там, где они звучат сказочно, и на то есть причина. В первую очередь на ум приходят доперсидские царства и области, такие как Фригия, Мисия и Лидия, которые еще лежат в раннем свете золотого века. Там правил Мидас, все превращавший в золото, – уже в мифе эта способность получила превратное истолкование. Ну а Крез и вовсе жил в то время, когда богатство стало видимым, измеримым и могло быть отнято у человека. Геродот обстоятельно описывает жизнь этих стран.