Временами создается впечатление, что необычайно сложный путь наших технических усилий – это своего рода пошлина, плата за несложность осуществления. Так, влюбленный может привести в движение весь мир, прежде чем ему удастся обнять любимую. Наше предположение также подтверждается тенденцией к упрощению технических форм. Полет на планере резонно было бы представить себе как плод, произрастающий из теории Леонардо и практических экспериментов Лилиенталя. Однако прежде чем он [пионер немецкой авиации] совершил первый полет [на крыльях из веток и полотна], инженерная мысль прошла моторную фазу, которая оказалась необходимой не только для развития техники, но и для постижения человеком причин парения птиц. Очевидно, это был обходной путь.

Резонно предположить, что те огромные ресурсы, которые мы тратим на попытки победить земное притяжение, – своеобразная пошлина. Это лишь внешний покров духовного преодоления силы тяжести, которое еще не знает своего пути, но уверено в том, что он существует. Опыт, полученный в абсолютном пространстве, восполнит пробел.

Облик нашей планеты уже достаточно своеобразен. Она получила новую кожу – ауру, сотканную из сигналов, сообщений, мыслей, образов, мелодий. Вне зависимости от их содержания и даже вопреки ему, это свидетельствует о достижении некоей ступени одухотворения Земли. Нации и языки, слово и знак, война и мир – в данном случае речь не о них.

То удивление, которое вызывает это небесное тело – ставшее таким маленьким, но так по-новому засиявшее, – не связано ни с оптимистическим, ни с пессимистическим взглядом на прогресс. Оно имеет метафорическую природу и позволяет нам увидеть мир, который лежит за историей.

Позволим себе ненадолго остановиться и сделать критическое замечание. Сегодня мы уже не так наивны, чтобы верить в абсолютную реальность исторического портрета, картины эпохи. Мы понимаем, что работаем с трактовками. Это взгляды в прошлое, разоблачения настоящего, прогнозы на будущее. История, доисторическая и праисторическая эпохи сосуществуют в нас, образовывая слои. Поэтому наши предположения одновременно выполняют геологоразведочную функцию.

Говоря о «временах», мы называем их то «эпохами», то «слоями» без достаточно четкого разграничения между первыми и вторыми: это можно сравнить с двумя потоками – казалось бы, изолированными, но все же влияющими друг на друга. Устранять эту двойственность не следует, поскольку она имеет глубокие корни. Даже в геологии слово «слой» употребляется не только в пространственном, но и в хронологическом значении.

В повествовании Гесиода о золотом веке прослеживаются теологические черты. Древность предстает перед нами как более плотное и спокойное бытие, она связана с образом Эдемского сада. Для нашей науки «каменный век» – понятие хронологическое, отрезок на шкале времени. У Гесиода цивилизация – деградирующее явление, наука же видит ее как нечто восходящее.

Строить предположения относительно того состояния культуры, которое не охватывается нашим опытом, – предприятие, требующее большой осторожности. Берясь за эту деликатную работу, следует проникать не столько в эпоху, сколько в слой – там скорее найдешь живые источники.

Этнологи единодушны в том, что наблюдение за сегодняшними примитивными племенами не дает нам подлинной картины пракультуры, а дает лишь список с нее, зачастую искаженный.

Если мы, имея в виду наскальные рисунки, станем говорить об «искусстве каменного века», такая формулировка сама по себе будет основана на ряде смелых допущений – как и интерпретация сардинских бронзетто. Мы можем лишь предполагать, что некоторые из этих поразительных маленьких статуэток представляют собой изображения «материнского божества». Даже в отношении идолов, принадлежавших к гораздо более позднему времени, слишком легко сделать ошибочные выводы. Совершив путешествие по так называемому Черному континенту в залах Королевского музея Центральной Африки, что под Брюсселем, или парижского Музея человека, мы увидим, как многообразен идолопоклоннический мир, в котором есть место и благородным формам, и ужасающим фетишам.

По зрелом размышлении нельзя не признать, что картина, представленная поэтом, убедительнее научной. Поэт всегда опережал науку своими указаниями и толкованиями. Не случайно, именно от него мы впервые узнали о том, что было «тогда». В любом «тогда» он больший хозяин, чем кто бы то ни было из людей. До нас он уже правил там как царь и как жрец. Это Гаман и имеет в виду, когда называет поэзию родным языком рода человеческого в своей «Эстетике innuce [55] » – сочинении, в некоторых аспектах еще более глубоком, чем гердеревская «Философия истории».

Гердер пишет: «Патриархальный край, шатер патриархов навеки останется золотой порой детства человечества» [56] . У Гамана золотая пора предшествует патриархальной. Когда Моисей покинул Месопотамию, Ур был почтенным городом, уже успевшим вступить в серебряный век. Золотой же век не мог знать ни крепостных стен, ни городов.

Поэт ведет жизнь, «наслаждение коей в ее нерасчленимости» [57] . Шиллер причисляет его к родовому дворянству Земли, а дарованную ему вотчину отождествляет с небесами: «Будь принят в них, когда б ты ни пришел!» [58]

Безымянный поэт золотого века предшествует сказителю века медного. Гаман в своем вышеупомянутом сочинении подчеркивает это, утверждая: «Песнь старше декламации». Поэт говорит о себе:

Гомер, разумеется, тоже поэт, но вместе с тем уже и художник в нашем понимании. Метрический стих немыслим без вдохновения, и все-таки он течет более осознанно, чем ранние стихотворения. В эпосе отчетливо ощущается, что теперь существуют границы и их охраняют. Поэтическое творчество предшествующего периода характеризуют, опять же, слова мага [60] : «Покой наших прародителей был глубже нашего сна; их движение было раскачиванием в танце».