– Ты ведь понимаешь, кого они подразумевают, когда пишут про добрую женщину, – сказала Сюзан. – Меня! Как бы хорошо я к нему ни относилась, мы не можем вечно нести такое бремя. Это было бы ужасно для Олли. Их надо заставить забрать его домой.

– Как? – спросил Оливер.

– Если бы кто-нибудь, кого мы знаем, ехал за границу… Он такой мягкий и тихий, что с ним будет мало хлопот.

– Но никто из наших знакомых за границу не едет. Да и слишком ему было бы страшно ехать с кем-нибудь, кроме нас.

– Но так не может без конца продолжаться!

Между глаз Оливера просела впадина, он двигался так, словно малейший шаг отдавался резью в пятках. Она явственно видела, что на подходе один из его приступов мигрени. Ближе к ночи он будет лежать в затемненной спальне с мокрой тканью на глазах. В голосе уже звучали хрипловатые нотки головной боли.

– Хочешь, чтобы я, как сундук, отправил его с биркой через океан?

– Конечно, нет. Он бы умер.

– Тогда пускай все пока остается как есть, другого выхода не вижу.

От боли или досады он сделал движение ладонями – напряженно и как-то опасно их раскинул. Он хмурился, глядя на нее, голос подрагивал. Он был так же вымотан, как она.

– Мне очень жаль, Сю. Но так дела обстоят.

– Я знаю. Это Ледвилл. Это мой выбор.

Несколько секунд они смотрели друг на друга как враги. Потом она издала нечленораздельный звук раскаяния, схватила его ладонь и прижала к своей щеке.

– Не слушай меня. Мне бы и в голову не пришло бросить его. Просто… я смотрю на Олли, он бледный, подавленный, он теряет свое смешное детское чувство юмора, и я…

– Вот именно. – Он отвел от нее взгляд, посмотрел куда-то поверх ее головы. – Если бы мы как-нибудь утрясли с “Аргентиной” или попали в очень богатую руду, такую, что Ферд и другие дали бы нам денег, чтобы наладить большую добычу, мы бы могли что-нибудь придумать. У меня есть родственницы в Гилфорде, девушки лет восемнадцати. Может быть, удалось бы выманить одну из них сюда.

– И где бы мы ее поселили?

– Вот именно.

– Тюрьма для тебя этот рудник! – воскликнула она. – Оливер, признаю, это была ошибка! Моя вина, это я тебя вынудила. Мог бы ты сейчас присоединиться к изысканиям?

– Сомневаюсь. Там ведь, ты знаешь, все переменилось.

– Как переменилось?

– Пауэллу такой, как я, вряд ли нужен. Это Кинг нанимал специалистов по горному делу, а он нанимает топографов и геологов. Кинг уже не директор, я тебе говорил?

Что ж, значит, в эту спасательную шлюпку уже не влезть из воды.

– Не директор? Почему?

Столько презрения, отвращения, горькой насмешки в его лице – лучше бы она этого не видела; не для таких выражений это лицо был создано.

– Чтобы обогатиться в качестве эксперта по рудникам.

– О господи!

– Вот именно, – сказал Оливер. – Ошарашивает, правда?

Потом однажды в конце июня после утреннего ливня днем стало развидняться. По кипучему небу летели большие облака. Солнце, когда вплывало в голубизну, грело по-летнему, и от земли шел пар. Стоя в дверях, вдыхая эту свежесть, напитываясь солнцем до глубины, до закисших костей, Сюзан обернулась в дом:

– Олли, Прайси, пошли пройдемся вдоль канала, цветов нарвем.

Под ярким наружным светом Прайси выглядел еще более обезображенным, чем в полутемном помещении. Его нос, который в прошлом трогательно бугрился, теперь был уплощен, как у боксера. На левой скуле синела непроходящая шишка, над глазом была вмятина, как будто его ударили молотком. Может быть, и правда молотком. Этого уже не узнать, он ничего не помнил, если не считать памятью страх перед чужаками. Они пошли, он держался с ней рядом, его приоткрытый рот чернел, лишенный всех передних зубов.

– Не бойтесь, Прайси, походите, посмотрите вокруг, – сказала она. – Интересно, какое разнообразие нам встретится.

Наклоненная голова, вопросительный взгляд, полуробкий, полудоверчивый. Он немного отошел от тропы, нагнулся с серьезным видом, сорвал что-то, посмотрел на Сюзан и поднял цветок повыше. Его рот растянула младенчески-жалостная улыбка.

– Хорошо, – сказала она. – Еще нарвите. Нарвите побольше. Будем ужинать – поставим на стол стаканы, полные цветов.

Олли принес ей в потной ладошке свою добычу, большей частью головки без стебельков, и пошел за новой порцией. Прайси трудился на совесть, так далеко он после случившегося еще от нее не отходил. В конце концов вернулся с толстым букетом. Столько доверия было в его избитом лице, столько желания, чтобы его похвалили, что она не поскупилась на восторги и обняла его, как обняла бы ребенка, отличившегося в чем-то хорошем. Сколь жестоко с ним ни обошлись, застенчивой тяги сделать приятное из него не выбили. Она приняла от него пучок диких цветов как приношение, как плату за два тяжелых месяца.

Он стоял у ее плеча и вглядывался, пока она пересматривала цветы и определяла виды. Кастиллея, да, а розовые – это первоцвет. Голубые – пенстемон, милые такие, а вот белая аквилегия, прелесть. Кремовый с пятью лепестками – это разновидность лапчатки, мне очень похожие попадались дома, в штате Нью-Йорк. Но вот этот желтенький с серыми листочками – это новое что-то.

– Во-во-воробейник! – выпалил Прайси. – Литоспермум мультифлорум.

– Что? – Она уставилась на него и прыснула со смеху – полуистерически. – Откуда вы знаете это?