Прайси смутился, что-то забормотал, пожимая плечами и шаря взглядом по ее лицу, как будто надеялся найти там ответ.

– Не волнуйтесь, – сказала она и похлопала его по плечу. – Прайси, вы поправляетесь, знаете вы это? Просто чудесно, что вы вспомнили!

Холодная тень заскользила по склону резвей бегущей лошади, небо мигнуло, как огромное око, мигнуло еще раз и вновь залило их теплом. Рядом с ними кристально чистая вода неслась по каналу, чтобы крутить колеса ударных мельниц и собирать ледвиллский мусор. Небо вдали, за белым скоплением облаков, голубело так, что больно было глазам, и у нее вырвалось:

– Прайси, помните тот день прошлым летом, когда мы поехали верхом на Лейк-Форк? “О голубая чаша дня, что вспыхнула огнем!”

– Хо-о-о-о!

Неуверенный, полный тревожных сомнений, он сузил, думая и всматриваясь в нее, свои бледно-голубые, в песочных ресницах, глаза. Его язык виднелся промеж губ, они то втягивались, то вытягивались, то подбирались, то топорщились. В приливе жалости она опять похлопала его по плечу, как бы отпуская, и поднесла букет к лицу, вдохнула несильный дикий аромат. Как бы то ни было, ей подумалось о Прайси с облегчением. На короткий промежуток, когда из него вырвался фрагмент ботанического справочника по Линнею, в затуманенном мозгу случилось просветление. С двумя подопечными, один справа, другой слева, она двинулась дальше, размышляя.

Если Прайси поправится, он сможет снова жить с Фрэнком и будет просто приходить вечерами, забиваться в свой угол, читать или слушать разговоры. Время от времени она сможет ужинать с Оливером в Кларендон-отеле – это сейчас казалось верхом веселого времяпрепровождения. Теперь, когда в Ледвилле наконец лето, тут будет больше дам, и в праздник Четвертого июля можно устроить пикник у Озер-близнецов. Она опять сможет прокатиться верхом, если Оливер или Фрэнк отважится оставить ненадолго рудник, – одну ее они наверняка не отпустят. Она опять сможет спать, придет конец этой взвинченности, этой ежеминутной готовности делать тысячу дел, этим ночным хождениям на цыпочках в пеньюаре от гамака Олли к складной кровати Прайси и обратно, этим бессонным сидениям у окна под бесприютным светом звезд. Возможно, возможно. Возможно, “Аделаида” наконец доберется до богатой карбонатной руды, которая, Оливер убежден, там есть, и нью-йоркские сквалыги владельцы (в их числе – какая ирония! – Уолдо Дрейк) раскошелятся, чтобы его поддержать, и суд откажет ворам и бандитам из “Аргентины” и “Горного вождя”, и Оливер перестанет ходить на работу с этим отвратительным пистолетом и с этим карабином в чехле. Возможно, ее дом наконец перестанет быть больницей и тюрьмой, сделается уютным жилищем, о котором она мечтала.

Ей показалось, что желание, едва выразившись, уже исполнилось. Между дождливым утром и сияющим днем произошла какая-то перемена. Оставив Олли и Прайси играть во дворе – вот как она думала сейчас о Прайси, как о втором и более трудном ребенке, – она поставила цветы в стаканы с водой, а затем вынесла наружу рисовальные принадлежности и табуретку и рассеянно, но с необычайным ощущением благополучия и освобождения, набросала своего малыша, радостно копающегося в земле.

Словно в подтверждение благой перемены Прайси принес два ведра воды из канала. Не успел он, пошатываясь, затащить их по очереди в кухню, как она увидела Оливера – он шел домой по берегу канала с курткой на плече. Она поднялась, испугавшись.

– Что-нибудь случилось?

– Да нет, – небрежно бросил он. – Просто надоело. Оставил контору на Фрэнка и пришел побездельничать.

Больше часа он сидел на земле, сооружая для Олли игрушечную молотилку из катушки, драночных гвоздей и коробки из-под сыра. Потом они вместе перемолотили четыре или пять столовых ложек семян сорной травы. Пока ужинали, в открытую настежь дверь светило солнце, а чуть позже, когда сидели на одеялах у теплой западной стены и смотрели, как солнце садится в толстое облако с пламенеющими краями, пришел Фрэнк с мандолиной. Сказал, что купил ее в городе за три доллара у шахтера, оставшегося на мели. Пришло время, сказал он, чтобы защебетали птички, и, как только он разомнет пальцы и освоится с инструментом, на котором когда-то играл, земля огласится черепашьим пением.

– Черепахи не поют, – сказал Олли.

Разомлев после дня на солнце, он обмяк меж отцовских колен и теребил широкое золотое обручальное кольцо на руке, которая его придерживала. За несколько часов его личико порозовело от солнца.

– Кусающиеся еще как поют, – сказал Фрэнк. – Погоди, услышишь.

Склоняя темноволосую голову над мандолиной, которую настраивал, он казался Сюзан не бравым помощником горного инженера, отразившим с помощью винчестера атаку захватчиков, а дорогим другом, младшим братом, красивым и беззаботным юношей. То, как он улыбался, как прикасался к ней взглядом, размягчало ее. За один день все стало спокойней, ласковей, выносимей. Оливер, сидевший у бревенчатой стены с Олли между колен, выглядел совсем домашним – хоть рисуй для “Очага и дома”. Рядом с ним, обхватив свои колени, сидел Прайси. У него была привычка придвигаться как можно ближе, а потом делаться тихим и невидимым. Даже крыши Ледвилла, даже разодранные холмы и уродливые надшахтные постройки выглядели при таком освещении живописно, и вечерний шум, доносившийся с улиц внизу, был всего лишь легким подрагиванием воздуха. В треньканье струн под пальцами Фрэнка уже слышалась зачаточная музыка, лишенная мелодии и неутихающая, как пиликанье сверчка.

Настроив мандолину, Фрэнк заиграл что-то негритянское. Звучало вполне сносно; Сюзан радостно заявила, что он настоящий музыкант.

– Для черепашьего пения, может, и сойдет, – сказал Фрэнк. – Ну что, споем? Какую песенку, Олли?

Но Олли, прислонившийся к отцу, сосал большой палец и ничего не предложил.

– Ну что же ты, Олли, – сказала Сюзан. – Вынь изо рта палец, будь хорошим мальчиком. Что хочешь спеть? Что тебе нравится?

У него по-прежнему не было предложений. Палец, который отец вытащил у него изо рта, снова нашел туда дорогу.

– Он устал, – сказал Оливер. – Пойдешь в гамак, дружище?

Ответ был односложный, капризный, заглушенный пальцем, отрицательный.

– Наверно, перегрелся на солнце, – сказала Сюзан. – Ему лучше бы поскорее лечь. Но сначала пусть послушает, как поет черепаха. Начните что-нибудь, Фрэнк.

Фрэнк начал “Реку Севани”. После нескольких пробных тактов обрел уверенность и запел как следует. У него был звучный баритон; трепещущая мандолина на фоне его голоса казалась хрупкой девушкой в белом, стоящей спиной к темному стволу дерева. Сюзан повела альтовую партию, Оливер подтягивал рокочущим басом. На слух Сюзан, выходило очень даже неплохо. А потом прибавился еще один голос – высокий и сладкий, как рулады квакши, тенор Прайси. Полный ансамбль! Довольные, они переглядывались, округлив глаза; сели теснее, придав округлость и голосам тоже. Прожив два тоскливых месяца, они пели, как поют пересмешники в майское воскресенье, и любили каждый звук, каждую ноту. После концовки, которую тянули долго, дружно расхохотались, хлопая в ладоши, хваля друг друга.