Но одним поздним вечером я постучался в спальню к Катарине, чтобы забрать учебник, а она не открывала, хотя я знал что была дома. Я тихонько открыл дверь, но внутри ее не оказалось, только лишь звук льющейся воды из ванной комнаты доносился до меня. Я прошел в спальню, постучал снова в дверь ванной. Катарина не открыла сразу, только спустя пару минут вода перестала литься, и она открыла дверь. Ее глаза были заплаканы, а зрачки расширены. Она прятала за спину руку.

– Что ты делаешь? – спросил я, не сводя с нее внимания.

– Душ принимала, что я могу еще делать в ванной, Мэйсон, – раздраженно ответила.

Последнее время она стала вести себя странно. Разговаривала грубо и отрывисто. Я многое ей позволял и прощал, ведь она проживала не самое легкое время за последние полгода.

Я толкнул ее в ванну и вырвал руку из-за спины. Сказать что я был в шоке в тот момент, ничего не сказать… я опешил.

– Ты, блять, что творишь?

Рука Катарины была в порезах от локтя до кисти, из ран кровоточило. Я сразу же стал проверять вены, но все был ни так глубоко, как мне показалось. Сестра попыталась вырвать руку, но я не позволил. Она медленно скатилась на пол у моих ног и зарыдала. Я присел к ней, увлекая в объятия. Снова обнимал и утешал, пока она пыталась объяснить что с ней происходит…

После изнасилования Катарина считала себя грязной и ничтожной, ей было страшно что кто-то сможет снова ее обидеть и надругаться над ее телом. Ей было так душевно больно, что она не могла справиться с этим и само повреждение было единственной вещью которое ей помогало. Как она объяснила, в эти моменты физическая боль перекрывала физическую, эмоции отпускали ее и она могла снова дышать. Катарина уже долго наносила себе порезы и скрывала их под одеждой с длинным рукавом. В ту ночь почти до утра мы просидели на кафельном полу, пытаясь найти решение ее проблеме.

Спустя месяц Катарина начала ходить к психологу. Родители не могли в тот момент оплатить его услуги, поэтому тут пришлось напрячься мне. Я долгое время уже копил на машину, чтобы в свои восемнадцать купить старенькую подержанную BMW, но главное что она будет куплена на кровно заработанные. Я подрабатывал ночью барменом в ночном клубе вместе с другом, а днем после школы грузчиком в продуктовом магазине. Но я не задумываясь оплатил сеансы у психолога для сестры. Ее здоровье было куда важнее машины. Она была важнее всего в моей жизни.

Спустя еще два месяца Катарине становилось легче, я замечал как изменения шли в лучшую сторону. Настроение пришло в норму, но моментами она снова стала пропадать с подругами из класса, уверяя меня что они хорошие девочки и мне не нужно об этом волноваться.

Как то днем после школы мы шли домой и Катарина заговорила о том, что устала прятать шрамы под одеждой и хочет скрыть их под татуировками, но ей страшно идти одной и хочет чтобы я был с ней. Родители тогда спокойно отнеслись к тому что мы хотим сделать тату. Может быть потому что у отца уже имелось парочку, да и в принципе они растили нас с правом личного выбора. Но конечно они не ожидали, что вернемся с такой картиной… Катарина с двумя рукавами темно-черных, а где-то цветных рисунков от запястья до самых плеч. Я же долго думал что сделать, но Катарина сама отрисовала для нас эскизы. У меня были черные линии, с большой птицей на левой ноге, от ступни до самой ягодицы. Мы были как инь и янь. Родители были в шоке, но быстро приняли новых нас. Через пол года мы становились совершеннолетними и они сказали:

«Нет смысла запрещать вам сейчас то, что вы сделаете и без нашего спроса через пару месяцев».

Мать и отец ничего не знали об истинной причине татуировок. Мы решили что не станем им рассказывать. Ведь сестре становилось лучше и она зарекалась что больше не делает с собой таких вещей. Я верил и радовался, что смог вытащить ее из этого состояния. Но я рано выдохнул…

Еще месяц Катарина продержалась, но потом ее понесло. Я часто забирал ее с каких то непонятных вечеринок пьяной. На утро она долго извинялась и клялась что такого больше не повториться, но потом снова все кругу. Она стала агрессивной, не разговаривала со мной и родителями, одевалась только в серую мешковатую одежду, не привлекающую внимание. Мать с отцом запаниковали в тот момент, хотели отправить ее на терапию к психотерапевту, но она лишь фыркнула и послала их куда подальше. Я изо всех сил пытался ее вразумить. Но все было напрасно. Она выбиралась ночью из дома через окно, сбегая на очередную тусовку, а потом под утро мне звонили незнакомые номера с просьбой забрать ее и я ехал, ведь не мог по-другому. Не оставлю же я ее одну хрен пойми в каком месте. Хоть и относилась ко мне сестра как к дворовой псине, без капли уважение.

Через два дня должен был быть наш день рождение. Катарина сказала, что не хочет никакого праздника и отметит это день с подругами, но всего пару месяцев назад мы обсуждали как устроим сначала тихий семейный ужин с мамой, папой и Клаусом, а на следующий день укатим вдвоем в какой-нибудь тур в горы. Родители с детства привили нам любовь к лыжам и сноуборду и мы не могли жить без этого. Кто-то в отпуск ехал в жаркие страны, чтобы погреть свои тела на солнце, а мы были из тех кто ехал на горнолыжный курорт с кучей снаряжения, пропадая целыми днями на трассе.

Я смирился что все идет не по плану. Каждый день я промывал ей мозги, что нельзя так губить свою жизнь. Предлагал ей кучу разных развлечений и занятий, чтобы провести с ней время, но она отказывалась и просила отцепиться от нее. Но если бы я только знал, что произойдет в ту ночь, запер бы ее дома в клетку, лишь бы она была жива…

Как всегда, в четыре или это было уже пять утра, раздался звонок от ее подруги. Она назвала адрес, когда я уже набрасывал на себя черный спортивный костюм и вызывал такси. В этот раз место оказалась в самом гиблом районе Нью-Йорке. Я сразу насторожился, ведь раньше она не шлялась по таким местам. Я поднимался по лестнице на тринадцатый этаж дома, где подъезд был грязный, заблеванный и с кучей мусора.