— Вот ты меня послушай, не солдатам ты ее ведешь.

— А кому же?

— Каврию! Чтобы тот, нажравшись, лопнул! Как это ты не понимаешь? Что, тебе его повадки не ведомы?

— Ума не приложу, что ты говоришь.

Тойгизя вдруг не на шутку рассердился.

— Немедля возвращайся обратно! И телка чтобы у тебя оставалась, кто бы тебе голову не морочил. Дожила до седых волос, а разобраться не можешь, где ложь, а где правда. Обманывает тебя Каврий. Нажиться на тебе хочет.

Овыча выслушала Тойгизю, не поднимая глаз. Молча погнала телушку к дому.

...Жить становилось все труднее. Народ пытался найти путь к избавлению от бед. И тут подняли голову затаившиеся было жрецы. Они стали уговаривать измученных нуждой крестьян: надо обратиться к старым богам за помощью. Давно уже забыли в деревнях о молебствиях и жертвоприношениях. И мало кто — кроме выживших из ума стариков и старух — верил, что обращение к богам облегчит жизнь, пошлет помощь, прекратит войну.

Долго жрецы уговаривали крестьян принять участие в мер кумалмаше[7]. Жрецы собрались и советовались между собой, как все обставить. Близилась страстная предпасхальная пятница.

Жрецы обходили все близлежащие деревни, приглашали крестьян собраться в пятницу на зеленой поляне возле деревни Нурвел.

Охотников сначала находилось немного, но потом, уступив настойчивым просьбам жрецов, многие крестьяне решили прийти на это моление. Утопающий за соломинку хватается. Авось хуже не будет.

Жрецы наказывали крестьянам приготовиться заранее. Каждый участник обязан был рано утром вымыться в бане, надеть белую одежду. На поляну явиться со свежеиспеченными блинами, иначе от обряда не будет толку.

Мука у многих кончилась. И с более состоятельных жрецы собрали для бедных муку и солод. Раздавали неимущим — с пустыми руками приходить на моление грех.

В стародавние времена на кумалмаш женщины не допускались. Участвовали лишь мужчины. Теперь было сделано исключение — да получилось оно само собой — ведь здоровых мужчин по деревням не осталось.

Условия оставались прежние — все должны помыться, быть в чистой одежде. Больным надлежало оставаться дома. Они могли распространить всякие недуги.

Ничего не поделаешь! Таков ритуал, и так уж от многого отступили. Вера требует соблюдения своих законов. Коли их не исполнить, на всех большая беда может нагрянуть.

Народ готовился. Все приводили в порядок хозяйство и дом; мыли пол, потолок, стирали. Иначе нельзя, бог грязи не терпит. Женщины варили квас, готовились печь блины, согласно древним обычаям.

На четверг все было приготовлено. Каждый, кто верил и не верил в моление, уже не мог идти на попятную.

К назначенному дню с вечера стали стекаться крестьяне из окрестных деревень. В основном шли пешком. В деревне Нурвел останавливались у родных или близких знакомых. Иначе не могло быть — каждый должен был вымыться с утра в бане.

В противном случае нарушившие обычай окажутся проклятыми богами, и никогда не познают они счастья. Кроме того, их и на том свете ждет кара. Многие в это верили.

И молодежь охотно выполняла все обряды, но втайне ждала для себя интересного забавного зрелища. Нельзя же ведь жить только в печали? Можно иногда и развлечься.

Шелык олмо[8] возле деревни Нурвел подготовлено к церемонии. Посреди поляны расчищено место для костра. Здесь же лежат заготовленные березовые дрова. Так полагается: костер — большой или маленький — должен гореть до самого конца обряда.

Занялся день. К восходу солнца на поляне собрался народ. Выстроились шеренгами в три ряда лицом на восток против будущего костра.

Костер пока не зажигали, но все было приготовлено — охапка лучин, горящая свечка. Огонь добыли еще вечером, как полагалось по обычаю, — от трения. Лишь такой огонь считался священным и, как говорит предание, таит в себе волшебную силу, способную победить любое зло.

Люди терпеливо ждали. Все молчали, кое-кто переговаривался шепотом. Вместе с другими в первом ряду стояли тетушка Овыча, Оксий и Пиалче.

Они пришли сюда принять участие в общем молении, но в душе желали здоровья и благополучного возвращения своим — Йывану и Янису.

Явился на этот языческий праздник и православный священник Онуфрий — на сей раз не побрезговал варварским обрядом. Уж он-то, конечно, не верил в пользу этого моления, однако сменил рясу. Пришел, как все, одетым по марийскому обычаю — в белом, чистом, даже блины принес. Молча занял место в шеренге. И языческие жрецы согласились с его присутствием.

— Пусть и нашему богу помолится, — изрек один. — Авось польза будет.