Ониса смирила гордыню.

— Спасибо за добрые слова, — сказала она, вместо того чтобы вступить в спор.

— Не торопись, не торопись! — остановил ее Каврий. — Ты права, я добрый, худа не желаю даже врагам... Ты отдай мне свой надел. Тогда зерна тебе дам.

Ониса опешила от такой прямой наглости.

— А сколько дашь-то? Земля там больно хорошая.

— Да уж не обижу. Отсыплю, чтобы тебе до нового урожая хватило.

— Подавись ты своим зерном! — не выдержав, вскипела женщина. — Пусть оно в твоем горле застрянет!

Тетушка Ониса продала корову, как раз когда она доилась и была единственной кормилицей. Купила на эти деньги зерно и засеяла поле.

Многие же земли в Нурвеле остались невспаханными. Миновала весна. Наступило лето, за ним — непогожая, суровая осень. Но вместе с мокрым, холодным снегом вдруг пахнуло теплом: добрая весть прилетела в эти края. В Петрограде свершилась революция, вся власть перешла в руки Советов. Дошли до Нурвела и Декреты новой власти. Один из них давал крестьянам землю.

Новость эту крестьяне встретили восторженно. Все ликовали.

И вдруг еще радость — начали возвращаться домой солдаты с фронта. В основном это были раненые. Те, кто мог держать оружие, перешли на сторону Советской власти и теперь воевали за нее.

Объявился дома и муж тетушкн Онисы — Федор Кузнец. Он участвовал в штурме Зимнего, потом воевал под Псковом. Там он был тяжело ранен и теперь вот вернулся в родную деревню.

Не прошло и двух недель, как его, знающего и почитающего все новое, избрали старшим по селу. Вот и стал Федор Кузнец руководителем Советской власти в деревне.

Дни бежали. Холодную зиму сменила весна — добрая долгожданная весна, весна 1918 года, весна новой жизни.

В одно ясное весеннее утро деревня была разбужена ударами колокола. Все встревожились. Народ стекался к церковной площади. Каждый пытался узнать, в чем дело, спрашивали друг друга, но никто толком не мог ответить. Люди сгрудились возле церкви, так и не выяснив, почему их созвали набатом. Переговаривались, высказывали разные предположения, прикидывали — к добру это или к дурной вести. На улице, ведущей к площади, показался Федор Кузнец. Рядом с ним шагал человек в кожаной тужурке, с виду незнакомый.

— Кто это?

Тетушка Овыча всмотрелась в приезжего.

— Да это же Сапай! — узнала она.

Толпа зашумела.

— Вот это да!

— Откуда он взялся?

— Какую-то весть привез, видать.

— А что беспокоиться? — задал кто-то вопрос. — Ничего плохого!

— А ты откуда знаешь?

— Да подыми глаза! Сам дядюшка Тойгизя в колокол бьет.

Вышел вперед Красноголовый Полат.

— Не иначе Сапай явился для своих подати собирать, — ухмыльнулся он. — Новую-то власть кормить надо!

— Поди, снова хлеб им понадобился! — громко вздохнул Каврий, тоже чуть выдвинувшись вперед. — Или скотина...

Янлык Андрей скорчил гримасу, показал кукиш:

— Вот им вместо хлеба...

— Не дадим — и баста, — подытожил Каврий.

Крестьяне с интересом и волнением ждали, что будет дальше. Все молчали. Даже шепотом не переговаривались. Сапай поздоровался со всеми. Одному жал руку, другого хлопал по спине, кое с кем перебросился словом-двумя, богатеев особо не выделял.

Церковный сторож с помощью добровольных помощников принес из избы стол, несколько табуреток. Федор Кузнец сел, оглядел собравшихся. Рядом занял место Сапай.

Федор уловил напряженность в воздухе, не мог придумать — как рассеять тревогу, успокоить односельчан. Большого опыта в такой работе у него еще не было. Он попытался улыбнуться, но улыбка не получилась — сказывалось волнение.

Сапай спокойно развернул свернутую в трубку бумагу, которую принес с собой. Положил на стол, разгладил. Он что-то сказал Федору, но никто из толпы не расслышал. Федор утвердительно кивнул, очевидно соглашаясь со словами Сапая. Кашлянул в кулак, готовясь обратиться к народу. Но в горле застрял комок, нужные слова не шли на ум.

Сапай забеспокоился.

— Ну, начинай же, — вполголоса сказал он.

— Сельчане, — заговорил Федор Кузнец. — Сегодня к нам прибыл председатель волостного исполкома Сапай Тойгизин. Привез нам добрую весть. Он вам сам все объяснит.

— Коли пожаловал, пусть говорит! — послышался грубый голос.

Сапай встал.

— Правильно — коль пришел, говорить буду! — сказал он. — Кому-то мое сообщение придется не по душе, но прошу выслушать меня до конца.

Тут толпа загалдела.