– Надо поехать, - говорю, и сам удивился, как точно сказано.

Взять и поехать, а там посмотрим. Чувствую, замешан я в этой истории, он мне не чужой человек. Никого у него нет, видно. Ничего там не сделаешь, но и здесь сидеть стало невозможно.

– Чего тебе там... подумай!
– Гриша говорит.
– Не улучшить, не помочь. Он так завяз... Будь ты даже всемогущий... пойми, он пропал.

А я не хочу понимать, все и так понятно, но, оказывается, недостаточно - понимать.

– Сам пропадешь... в конце концов, опасно, куда ты хочешь пролезть, сообрази...

Подумай, да сообрази... Не о чем тут думать.

И я поехал.

***

Долго добирался, почти ничего не видел по сторонам, нетерпение было велико. Когда, наконец, добрался, застал последний день, оглашение приговора. Мог и на него опоздать, но подвернулся шофер из наших, молча сделал крюк километров в пятьдесят. Сразу же выяснили, кто есть кто, и не разговаривали почти. Эти темы лучше не трогать, кто там был, тот знает.

Прибыл, нашел, вижу - толпа, молча стоят перед закрытыми дверями. Лопнуло терпение у суда, выгнали всех посторонних. Когда ехал, все же тайно надеялся - найду с кем поговорить, рассказать...

Не с кем говорить, двери закрыты, и все наверняка уже решилось.

Часы текут, толпа молчит и не расходится.

Окна зашторены, ни звука, ни движения, и так до пяти часов. На пороге два автоматчика, они трижды сменялись.

Наконец, движение... Выводят его. Пятнадцать лет дали. Общее возмущение, крики - мало, мало!..

– Давид, Давид!...

Это я, своим хриплым голосом.

Он не слышит.

Я снова кричу, при этом гляжу в пространство, машу рукой, словно кого-то зову по ту сторону машины.

Страшно. Если поймут, что знаю его, разорвут на части.

Наконец, вижу - вроде услышал, дернулся...

Но его уже к машине подвели.

Отвезли в тюрьму, на краю поселка. Оттуда увезут куда-то на Урал или в Мордовию, где лагеря. Их подальше увозят от своей земли, так всегда было.

***

Тюрьма не тюрьма - место заключения, двухэтажное здание с решетками на окнах, бывшая школа, говорят. С одной стороны отделена от поселка высокой стеной, а с тыла так себе стеночка, при желании вскарабкаться ничего не стоит. Правда, попадаешь во внешний дворик, туда выходит администрация, а заключенные гуляют с другой стороны. Но отсюда выезжают машины, и везти Давида тоже должны отсюда. Я слышал разговоры, и путь изучил. Вечером съел шашлык на улице и двинулся куда-нибудь переночевать, чтобы не мозолить глаза. Улица выходит в поле, заросшее пожухшей травой, оно плавно поднимается к невысоким скалистым вершинкам, метров сто высотой, до половины они в густом колючем кустарнике, и я решил там заночевать. Конец августа, днями еще тепло, а ночи прохладные. Но у меня был толстый свитер, и я надеялся перетерпеть. Скроюсь в расселине где-нибудь, чтобы поуже и безветренная сторона...

То самое время года, когда мы с ним плыли за яблоками... Не так уж и далеко отсюда, километров триста, думаю. Для наших просторов вовсе не расстояние. Там степь была, а здесь предгорье, но воздух узнаю, запах полыни, еще что-то, сладковатое, южное в нем, чего мне так не хватает с тех пор в большом северном городе. И звуки... здесь природа не молчит, ночью даже многословней и смелей, чем днями.

Шел и думал, и не заметил в конце улицы патруль. Двое в форме с автоматами и какой-то полуштатский человек с кобурой на огромном животе. Они стояли в глубокой тени на другой стороне. Я уже прошел, как меня окликнули. И вместо того, чтобы остановиться, документы-то в порядке, я почему-то ускорил шаги, а в ответ на повторный окрик, перешел на рысь. Сзади топот сапог, и я в панике рванулся к скалам. До них было метров триста, я успел, с размаху врезался в кусты. И понял, что попался, колючки моментально разодрали все, что на мне было, впились в тело, но я, в панике, рвался только вперед, начал карабкаться вверх по влажным морщинистым камням. Сначала подъем был не очень крут, потом все трудней, пришлось пустить в ход руки. Спешу изо всех сил, и чувствую, надо бы остановиться, дальше все опасней, обязательно сорвусь!..

Смешной момент вспомнился, из "Двенадцати стульев" - отец Федор украл колбасу и карабкается на неприступный утес. Даже ухмыльнулся. Улыбка, правда, худосочная получилась.

Солдаты и толстяк запутались в колючках, выругались и повернули назад к поселку.

Бродяга шизанутый..." Звуки в этих местах разносятся далеко.

***

Я посидел полчаса в кустах, потом начал осторожно спускаться. Снова продрался через заросли колючек, взял левей и попал в начало другой улицы. В домиках темно, кроме одного, крайнего, в нем светилось окошко. Я подошел, при слабом свете осмотрел себя и ужаснулся - лохмотья да еще в пятнах крови. В таком виде на людях не показывайся, мигом арестуют!.

Подошел поближе к ограде дома, где в окошке колебался тусклый свет, наверное, керосинка, тени бегают по занавеске. С детства помню эту лампу.

Отвинчивали головку с фитилем, вытаскивали его, в темное отверстие заливали пахучую густую жидкость... Керосин везде продавали, а потом он почти исчез, лампами перестали пользоваться. Но это в городах...

Когда услышал рядом шорох, было поздно, холодный кружок прижался к левому боку. Разглядел очень высокого человека, он спросил меня по-русски, правильно, но с кавказским акцентом:

– Что ты ищешь здесь.

– Ничего, хочу уйти.

– Сначала иди сюда.

Длинный навес, скамья и стол, все это перед окнами.

– Садись.

Я сел , он напротив, лицо в тени, на меня же падал свет из окна, там появлялись и исчезали детские лица, по крайней мере пять лиц смотрели на меня. Потом появилась женщина, прогнала их и задернула наглухо штору.

– Дай руки.

Я дал. Он осмотрел ладони, понюхал пальцы. Мылом они не пахли, это уж точно, но и пороха на них не было.