– Рубашку расстегни...

Я понял, он ищет след от приклада. Не найдет.

– Ты бродяга. Зачем пришел?.. Скажи, я не выдам.

– Надо увидеть одного... после суда.

Неясный возглас и молчание. Похоже, он понял.

– И что дальше?

– Ничего. Увидеть надо.

– Ты его знаешь?

– Друг детства... много лет не видел.

– А-а, детство. Я знаю, о ком ты... Не боишься?..

– Я ничего не сделал. Приехал издалека.

– Я вижу. Ты для этого приехал?..

– Да.

Он помолчал.

– Подожди.

Встал и вошел в дом. Там он был минут десять, вышел с узлом, бросил его передо мной.

– В твоей одежде нельзя. Вот это одень. Другого у нас нет.

Там были очень длинные и широкие штаны, но целые, и очень короткая курточка, наподобие школьной формы для мальчиков. Я разделся до трусов, торопливо переоделся. При этом он отвернулся, его деликатность поразила меня.

– Тряпки свои оставь у меня. Я не знаю, кто ты, и не хочу знать. Вижу, ты не стрелял. И друга не бросил, значит человек. А теперь уходи, больше помочь не могу, у меня шесть детей, понимаешь?

***

Утром, как только чуть рассвело, я был у тюрьмы. Вскарабкался по дереву, что рядом, перебрался на стену, наверху узко, но удержаться можно. Внутри дворика, но уже у ворот стоял микроавтобус, минут через двадцать из дверей появилось несколько человек. Вывели Давида. Он хромал, руки скованы за спиной.

Я поднялся на ноги и закричал:

– Давид, Давидка...

Замахал руками, привлекая внимание. Наверное, я был не в себе, ни о чем не думал и не боялся. Как теперь понимаю, вид у меня был не ахти - брюки я закатал, но когда карабкался по дереву, они тут же размотались. Курточка впереди не сходится, грудь голая, рукава еле локти прикрывают... Приплясываю, машу руками... Еще разные движения приходилось делать, всем телом, брюки-то необъятные и без ремня, сползают беспощадно!..

Чаплин позавидовал бы, но мне было не до смеха.

А он не смотрит на меня.

Эх, что делать, кажется, все напрасно!

И я запел своим потерянным страшным голосом.

– Расцветали яблони и гру-уши...

Услышал и ужаснулся, ворон закаркал... Набрался духу, и еще:

– Поплыли туманы над рекой...

Я пел, при этом дергался, приплясывал как дурак... и плакал, слезы сами падали.

И тут мой голос прервался. Упал до шепота, и я понял, что теперь уж все, все бесполезно, он ничего не вспомнил, не понял или знать не хочет.

А слезы у меня от напряжения, петь больно, связки будто кипятком...

Нет, не только связки... у меня в груди больно сделалось, и тяжело насовсем кончилась моя песня. И многое еще кончилось, те счастливые дни теперь далеко-далеко, в сплошной глухоте...

А то, что с нами потом стало, с обоими, совсем некрасивая безрадостная история.

Он даже не обернулся, хотя только глухой мог этого не услышать, только глухой!..

***

Рано утром, в серьезном месте фигура на стене, с таким непривычным выступлением, что это?..

Выглядело дико, странно... Настолько странно, что конвоиры с полминуты, наверное, молча смотрели на меня. Один не выдержал и хохотнул, но тут же осекся.

Высокий лейтенант негромко сказал:

– Отставить смешочки! Старков, приведи этого клоуна ко мне в комендатуру. Транспортировку отставить до выяснения. Выполняйте.

Я тут же сполз со стены и решил бежать, но основательно запутался в штанах. Не успел, с обеих сторон из-за углов бежали солдаты. Надавали по шее, кстати не очень рьяно, долго и тщательно обыскивали, потом потащили. Тут же поняли, что не сопротивляюсь, перестали держать - "идем..."

Ну, идем...

Шли минут десять. Я останавливался, подтягивал штаны, закатывал штанины, солдаты молча ждали.

Низкий домик красного кирпича, окна в решетках. Ввели, лейтенант уже был там, сидел против света, у окна.

– Садись.

Я сел на стул у двери. Солдаты вышли.

– С перепою что ли?.. Ну, и голос у тебя... Кто такой, документы мне.

Подошел отдал ему свои бумаги.

– Садись поближе, чтоб я видел лицо.

Я сел на табуретку у стола. Он по-прежнему сидит у окна, посматривает то на улицу, то на меня. Бумаги не трогал, положил на подоконник.

– Что нужно было, хулиган, что ли? Или наркоман?..

– Этот, пленный... Он Давид, знакомый, мы в пионерском лагере...

Он прервал:

Ты не дури, какой еще лагерь, пионеров давно нет. Сколько тебе лет, с ума сошел?

Это было... двадцать четыре года...

Он присвистнул.

Во, даешь. Ты не псих ли часом? Как ты его назвал, Давид?.. Он Исмаил, террорист. Пить надо меньше. Что делаешь здесь?

– Отдыхаю.

Вот и отдыхай, не лезь не в свои дела. Тебя еще не хватало.