— По-твоему я прожил жизнь напрасно.

— Напрасно прожить нельзя, иначе тебе бы не позволили родиться. Просто тобой воспользовались ради неведомых тебе целей.

— Ты еще так никогда не говорил, Феликс. Ты всегда пытался вывести какую-то формулу, формулировку.

— Мало ли каких глупостей я не совершал. На самом деле, меня сейчас интересует несколько другое.

— Что же именно?

— Пойдем, дальше, а то засиделись, — предложил Каманин.

Они снова зашагали вдоль кромки воды.

— Ты, как и я, отец. Что такое родительская любовь? — спросил Каманин. — Ответь не как думаешь, а как чувствуешь.

Нежельский довольно долго молчал.

— Если ради своего ребенка готов пожертвовать чем-то таким, что для тебя имеет непреложную ценность, значит, в тебе есть родительская любовь, — произнес Нежельский.

Каманин долгим взглядом посмотрел на старого друга.

— Я сказал что-то не то, — забеспокоился Нежельский.

— Ты сказал то, о чем я думаю, — ответил Каманин.

— Но почему у тебя возникли такие мысли?

— Извини, Ваня, но в данную минуту я не готов поведать тебе об этом.

— Как пожелаешь, — сухо произнес Нежельский. — В молодости у нас не было тайн друг от друга.

Каманин, соглашаясь, кивнул головой.

— Это так, только в молодости все было легче. Нас ничего не останавливало, и это было так замечательно! Это и была настоящая свобода. Мы не боялись ни говорить, что думали, ни делать, что хотели.

— А теперь?

— Ты сам знаешь, что теперь и чем это все кончается. Мы стали крайне осторожными, все боимся довести до логического завершения.

Нежельский вдруг резко остановился.

— Ты говоришь о моей попытке самоубийства. Ты не веришь, что я не разыгрывал эту сцену, что я в самом деле хотел свести счета с жизнью.

— Так ли это важно во что я верю?

— Мне — важно.

— Тебе надо было освободиться от ужасного напряжения. И ты сам не знаешь, это было действительно самоубийство или его инсценировка? Ты не мог решить этот вопрос до самого последнего мгновения. И не решил до сих пор. Более того, никогда не решишь. Главное, ты достиг своей цели, а все остальное второстепенно.

— Я не хочу, чтобы ты меня утешал.

— И напрасно. Утешение тоже необходимо человеку. Все чувства, которые есть в природе, ему нужны. И надо ими пользоваться.

— Даже ненавистью, злобой, жестокостью?

— И ими — тоже. Мы не можем без них, они рождаются в нас непроизвольно.

— Но это же ужасно, Феликс!

Каманин взглянул на старого друга.

— Почему же, ужасно. В нас эти чувства есть, но мы с тобой мирно беседуем, не боимся, что накинемся друг на друга с кулаками. Любое чувство, которое нас заложено, можно блокировать и даже вообще удалить из сознания. Но для этого надо это чувство осознать и проникнуться желанием это сделать. Мы же поступаем наоборот, культивируем свои чувства. И что самое плохое, чаще всего бессознательно.

— Помнишь, если Бога нет, то все дозволено, — сказал Нежельский.

— Глупости это, Ваня, если Бог есть, то он везде и во всем. Иначе Он просто не нужен. Но он не может не быть. Просто он предоставляет нам широкий диапазон возможностей.

— Но тогда получается, что Бог ни на что не влияет?

— Он влияет на все, но в каждом отдельном случае по-разному. Все зависит от конкретных обстоятельств и людей. Одни люди ищут Бога внутри себя, а другие не ищут, даже если и верят в Него. Вот Николай сейчас Его ищет, мучительно, борясь с привычными представлениями о Нем. Не уверен, что их поборет, но я все же надеюсь. Самая большая ошибка — заменять Бога поисками веры. Но на этом основаны все религии. Тебе дают готовую картину мира, а в благодарность за нее обязан стать адептом этой конфессии, исправно выполнять все, что она предписывает, платить деньги, не роптать, не сомневаться. Когда я смотрю на молящихся, мне иногда становится тошно. Это массовое оглупление народа. Забить проходы для мыслей всеми этими постулатами.

— А ты не думаешь, Феликс, что эти постулаты вполне могут быть истинными.

— Не думаю, Ваня. И дело не в том, что я не верю в непорочное зачатие или в любой другой догмат, а в том, что истина начинает отдаленно светить, тогда, когда человек отправляется на ее поиск. И никогда — когда воспринимает уже готовый продукт. Даже если он вполне истинный. Только не для него. Потому что в этом случае он становится объектом для манипуляций. Все религии, все политические и социальные теории и системы способны существовать только при условии манипуляцией сознанием. Как только такая возможность исчезает, они тут же рушатся.

— Знаешь, Феликс, мне всегда смущали рисуемые тобой картины. В них было крайне мало света, сплошная механика.

— Я ли виноват в том, что так оно и есть. Света действительно крайне мало. Вот о чем я думаю: почему люди света и тьмы постоянно соприкасаются друг с другом, несмотря на всю конфликтность таких контактов. Люди одного уровня не могут замыкаться друг на друга, это было бы невероятным расточительством. Высокое должно нисходить, а низменное — подниматься, такова ротация духа во Вселенной. А встреча двух больших умов эту ротацию затормозило бы. И тогда уж точно не было бы никаких шансов на перемены, только на нисхождение. Нам еще многое предстоит узнать о стратегии духа, о том, в чем причина такого частого его падения на самое дно. Видишь, сколько у нас дел впереди. А ты собрался залечь на дно этого прекрасного озерка. Теперь ты понимаешь, как это неразумно с твоей стороны.