— Ты вроде бы никогда не отличался бессмысленным упрямством.

— Это не бессмысленное упрямство, а вполне осмысленное. Я тебе говорил о своем решении. Так вот оно тоже связано с моим старшим братцем. Точнее не с ним, но он тоже внес в него свою лепту.

— Скажу честно, не понимаю, о чем ты.

— Я знаю. Сейчас объясню. Последний год, да даже все два я много размышлял о том, как мне жить дальше.

— Об этом всегда полезно поразмыслить.

— Я знаю это твое мнение. Но я думал потому, что не мог не думать.

— И о чем были твои мысли?

— Я не в состоянии больше выносить того, что творится в стране, я ненавижу эту власть. Мне кажется, более омерзительней ее еще у нас не было.

— В этом ты заблуждаешься, но твое мнение о нынешней власти полностью разделяю.

— Не могу сказать, что власть мешала мне заниматься бизнесом. Так, мелкие пакости и препоны, но по большому счету ничего серьезного. Всегда можно было откупиться.

— Ты откупался?

— Да, выбора просто не было. Не надо мне говорить, что он есть всегда, я это знаю не хуже тебя. Но чтобы сохранить компанию по-другому никак.

— Предположим, что дальше?

— Все было бы в целом хорошо, но этот режим все сильнее вызывал у меня омерзение. Меня даже иногда от их рож, от того, что они говорят, в прямом смысле начинало тошнить. Сначала я хотел все продать и уехать. Даже хорошее место подобрал.

— Что помешало?

— Однажды я вдруг подумал: предположим, уеду, поселюсь в хорошем месте, где нет этих людей. Но они же никуда не исчезнут, они тут останутся, и будут продолжать вершить свои гнусные дела. Как я буду там жить в полном спокойствии и довольствии, зная, что здесь происходит? Мерзость так и останется мерзостью. Эта мысль не давала мне покоя. Я пытался ее прогнать, но она упрямо возвращалась.

— Что же ты решил?

— Я прибыл сюда, терзаемый сомнениями: уехать навсегда из страны или остаться и начать с ними борьбу. Некоторое время назад я связался с оппозиционными политиками из тех, кто внушали мне доверие и уважение, и стал им помогать материально. Я тщательно скрывал эту помощь, хотя возможно тем, кто должен это знать по службе, известно о ней. Впрочем, меня это не слишком беспокоило, я все больше склонялся к отъезду. Даже жену и детей отправил туда. Мы договорились с с ней, что после твоего юбилея я поеду прямо к ней.

Каманин пристально посмотрел в лицо сыну.

— Но ты изменил свое решение?

Ростислав медленно кивнул головой.

— Да, папа, изменил.

— Что же послужило причиной?

— Скорей не что, а кто, — усмехнулся Ростислав. — Антон.

— Антон?

— Я давно с ним не встречался. И признаться почти никогда о нем не думал, разве только тогда, когда видел его по телевизору. А это происходило не часто, я очень редко его смотрю. Но когда я стал общаться с ним здесь, то ясно осознал, что собой представляют эти люди, которые сегодня правят страной. А ведь мой дорогой братец не худший из них, есть еще более жадные, циничные, тупые. И мне стало совершенно нестерпимо это выносить. Я понял, что не могу просто уехать и оставить все так, как есть. У меня не получится там жить спокойно, зная, что тут творится, кто правит балл. И знаешь, папа, я вовсе не патриот, который не может обходиться без дыма отечества. Ты знаешь, я по долгу жил заграницей — и никакая ностальгия меня не мучила. Но то, что происходит сейчас, вызывает во мне омерзение и ненависть, от которых я не могу избавиться.

Ростислав в очередной раз наполнил бокал.

— Я тоже хочу выпить, — сказал Каманин.

Ростислав налил вино и в его бокал, затем подал его отцу.

— Что же ты намерен делать? — спросил Каманин.

Ростислав выпил вино, поставил бокал на стол, затем посмотрел на отца.

— Мы тут поговорили с Антоном, он мне прямым текстом пригрозил, что если я буду вести себя не так, как нужно им, то они отнимут у меня бизнес. Более того, для этого все готово, требуется только указание сверху.

— Что же ты ответил ему?

— А зачем мне ему отвечать, ответ я должен дать себе. И сегодня я это сделал окончательно и бесповоротно. Я буду бороться с ними, несмотря ни на что. Даже если потеряю бизнес, даже если они упекут меня в тюрьму. Я не могу их терпеть. Это свыше моих сил. Наверное, для этого я и родился.

Несколько минут оба молчали.

— Ростик, я поговорю с Антоном, я потребую от него, чтобы он не предпринимал ничего против тебя, — произнес Каманин.

— Нет, отец, очень прошу тебя, не надо с ним говорить. Пусть каждый поступает так, как считает нужным. Да и пользы от этого разговора все равно не будет. Он тебя не послушает, для него важны только собственные интересы.

Каманин встал, прошелся по террасе, несколько секунд смотрел на озеро, затем снова сел рядом с сыном.

— Я могу принять предложение Антона, если он даст гарантию того, что они не тронут тебя.

— Что за предложение, я ничего о нем не знаю?

— Антон воспользовался моим юбилеем для того, чтобы сделать мне предложение работать на них. У этой камарильи закончились идеи, они не знают, какую еще лапшу вешать на уши людей. И хотят использовать для этого мои мозги. Причем, насколько я понял, руководство Антона очень надеется, что он уговорит меня. Я подозреваю, что от этого в немалой степени зависит его дальнейшая карьера.