– Вы и тапочки разглядели?

– А чего мне разглядывать? – обиделась старушка. – Оно и так видно было. Она когда по двору шла, шлепанец потеряла. Он у нее без задника, вот и слетел. Она повернулась, надела и – к машине.

– К какой машине?

– Красная такая. Даже, пожалуй, как вишня.

– Марка?

– Не знаю я ваших марок.

– Кто был в машине?

– Не видать было. Окна затемненные. Шурка села рядом с водителем. Постояли маленько и поехали.

– Сколько – маленько?

– Так минуты две, я думаю.

– А скажите, Мария Ивановна, для Небережной характерно вот так выскочить из дома в тапочках и уехать?

– Не, вы что?! Шурка женщина очень видная, и она за собой следит. Она в таком виде на работу ни за что бы не поехала. Я это и мужику сказала.

– Какому мужику?

– Мужчине то есть. Водитель ихний, из аэропорта.

– Поподробнее, пожалуйста. Что за водитель, когда вы с ним разговаривали?

– Так где-то через час после того, как Шура уехала. То есть в час дня или минут на десять позже. Я еще на сериал успела. Где разговаривала? Да на лавке внизу. У меня авоська-то тяжелая, да еще бидон. Вот я присела отдохнуть. А рядом мужчина сидит. Я его спросила, кого он ждет. А он: сотрудницу, мол, на работу нужно отвезти. Она у нас, мол, приболела, а ее начальство вызывает. Я говорю: «Кто ж такая?» А он: «Небережная Александра Борисовна».

Турецкий, слыша имя и отчество Небережной, каждый раз мысленно вздрагивал, словно речь шла о нем самом.

– Что было дальше? Он что-нибудь еще говорил? Вы ему?

– Я ему и сказала, что ее на машине увезли. Он стал расспрашивать, что за машина, кто за рулем – вот как вы. Я ему то же самое и отвечала.

– А он?

– Он ответил, что ее, видно, другой водитель на работу увез. Гришка или Мишка – вот это не помню. Потом спасибо мне сказал, встал и пошел. Я ему вслед кричу, что, мол, вряд ли Шурочка в таком виде неряшливом на работу отправилась. А он как и не слышал. Сел в машину и уехал.

– Что за машина?

– Синяя такая. Темно-синяя. По-моему, не наша. Осклизлая какая-то.

– Какая?

– Ну… без углов, что ли… Вишневая-то попроще.

– Мария Ивановна, опишите, пожалуйста, мужчину, с которым вы разговаривали.

– Ну… Молодой, лет тридцать пять – сорок. Волосы светлые, короткие такие. Нос такой… прямой. Обычный мужик.

Турецкий показал женщине фоторобот Эдика, составленный со слов работниц Шереметьева.

Женщина нацепила очки, долго изучала ксерокопию.

– Не могу сказать, – вздохнула она. – Может, он, а может, не он. Я ж говорю, обыкновенный. Разве что худой. Так мало ли худых-то?

– Может быть, он чем-то выделяется? Вот какие у него глаза, взгляд?

– Я ж сбоку сидела, в глаза ему не заглядывала. А он тоже все больше в землю глядел.

– Может быть, какой-нибудь жест, или мимика, или словечко характерное…

– А, постой-ка! – оживилась бабуля. – Словечек не говорил никаких особых, чего не было, того не было, врать не буду. А вот рукой он, милок, шебуршил все.

– Как – шебуршил?

– Ну вроде как деньги считает. Пальцами так перебирал. Спрашивает меня про Шурку, а сам пальцами перебирает. Не то деньги, не то четки.

– Четки?

– Ну да. Мы со старухами в монастырь ходим свечки ставить. Вот увидишь монахиню, она непременно с четками в руке. И этот что-то такое пальцами делал. А может, деньги в уме считал.

– Больше ничего необычного не заметили?

– Нет, ничего.

– Мария Ивановна, как вы думаете, Небережная возвращалась домой?

– Не думаю, – пожевала губами Соколова. – Видели, сколько в ее ящике газет? За неделю накопились, аж наружу вылезают.

– Так может быть, она вернулась домой и уехала в отпуск. А вы ее просто не видели.

– Не, это вряд ли. Шура, когда уезжает надолго, она мне ключи от почты оставляет. Чтобы я газеты забирала. Чтобы, значит, не привлекать внимание воров, что в квартире нет никого. А что случилось-то? У меня ведь сердце беду чуяло. Я и старухам говорила: что это, мол, наша Шурка выскочила вся расхристанная и как сгинула?

– Что же вы в милицию не звонили? Участковому?

– Так кто же ее знает, куды она делась? Она, между нами, – старушка понизила голос, – слаба до мужского полу. Хахали тут частенько появлялись. Походит-походит такой, глядишь – через пару месяцев новый. Один, правда, и постоянный был. Невысокий такой, неказистый. Он за ней несколько лет ходил. Но появлялся здесь редко. Чаще другие. А спросишь ее чего – огрызается: не ваше дело. Так уж и не вмешиваемся. Но вообще жалко Шурочку… – совершенно неожиданно всхлипнула соседка.