А вот сегодня, в воскресенье, — другое дело.

Давид отставляет чашку с кофе (отчего-то больше пить его не хочется) и начинает собираться.

О глазах-пуговицах он старается не вспоминать.

Это всё эта «Коралина».

Имя которой вдобавок ещё и неправильно пишется.

Еврейское кладбище на проспекте Александровской Фермы встречает его, как всегда, приветливо.

Давид вообще любит кладбища.

В его почти родном Санкт-Петербурге (почти — потому что его родина, как ни крути, Одесса, хоть Давид и старается об этом не вспоминать) он побывал почти на всех. И все они — каждое по-своему — показались ему интересными и приятными. Кроме одного — Смоленского Лютеранского. Его Давид терпеть не может; и даже тот факт, что живёт он неподалёку от этого места, несказанно раздражает его. Всякий раз, оказавшись поблизости, Давид будто ощущает что-то враждебное. Один раз он даже пошутил в разговоре со своим другом Павлом (или, как он его зовёт, Пашей), что это-де покоящиеся там немцы, должно быть, недовольны тем, что еврей тут поблизости шарится.

Кажется, Паша шутку не догнал.

Давид это понял и больше так не шутил.

Еврейское же кладбище, в отличие от Лютеранского, для него как родное.

Только одна лишь могила из здешних будит в нём неприязнь.

Её.

Она похоронена не впритык к могилам дедушки и бабушки (Сару Яковлевну Вайсман Давид, хоть и не застал в живых, в мыслях всегда зовёт бабушкой, а точнее — бабушкой Сарой), а чуть поодаль.

И, сказать честно, Давид этому несказанно рад.

На кладбище он ориентируется прекрасно и могилы находит быстро.

Фото на памятниках нет — у евреев не принято украшать надгробия подобным образом. Некоторые российские евреи однако переняли у местных эту традицию, но не семья Давида.

И не сам Давид.

Как не переняли они и традицию приносить на могилы цветы.

У евреев принято приносить камни.

Он кладёт заранее принесённый камень на могилу, и в этот момент слышит какие-то шаги.

Они сзади, и это вынуждает обернуться.

Обернувшись, Давид не может поверить своим глазам.

Сзади него стоит она.

Да, да, это именно она, Рахель Вайсман, эта дура, его мать.

Как и позавчера в метро.

Только сейчас на ней не чёрное платье в горошек, а клетчатая рубашка и тёмно-синие джинсы.

Будь Давид в тот момент в состоянии задуматься, он бы непременно вспомнил, что мать отродясь не носила таких рубашек и джинсов. Но задуматься он сейчас не способен.

Не отрываясь, он смотрит на мать.

В руках которой отчего-то те самые «отвратительные жёлтые цветы», которые в своё время так возмутили булгаковского Мастера.

Может, он умер, думает он.

Может, по пути на кладбище его сбила машина.

Или случилось что-то ещё.

Он умер, его нет. И ему просто кажется, что он добрался до кладбища.

А мать пришла сюда, чтобы встретить его.

Он отступает на пару шагов, не в силах перестать пялиться на мать в джинсах, клетчатой рубашке и с отвратительными жёлтыми цветами, и едва не спотыкается о надгробный памятник Сары Яковлевны.

Кажется, перед глазами темнеет.

— Господи, вы в порядке?

Он вздрагивает, будто от удара, смотрит в упор на женщину, и в этот момент до него доходит, что это не мать.

У неё нарощенные ресницы — не слишком густые, но это заметно.

У матери — тем более мёртвой — никак не может быть таких ресниц.

— Простите, — быстро проговаривает он. — Я… я напугал вас?

Женщина резко качает головой.

— Это вы простите, — отвечает она, и по её голосу Давид снова убеждается, что это не мать.

У той был другой тембр.

— Ничего, — говорит он, моментально придя в себя. — Просто это… это кладбище, тут лезет в голову всякое…

— Мне не стоило подходить в тот момент, когда пришли родственники, — виновато произносит она, пока Давид, сам того не желая, продолжает пялиться на неё, искренне не понимая, как два человека могут быть настолько похожи. Он смотрит в её глаза, будто бы силясь окончательно убедиться, что это не мать.

У неё голубые глаза. У матери были зелёные.

Слово «родственники» выдёргивает в реальность, отвлекая от незнакомки и рассуждений о цвете глаз.

— «Родственники»? — переспрашивает он.

Женщина быстро кивает. Волосы её, хоть и тоже светлые, всё же другого оттенка. Они цвета спелой соломы, а у матери были пепельные.

— Я искала могилу профессора Вайсмана, — говорит она. — Вайсмана Авраама Мошевича. Вы, должно быть…

— Я его внук.

— Простите, мне правда не следовало…

— Всё в порядке, — он бросает быстрый взгляд на цветы — они по-прежнему такие же отвратительные и такие же жёлтые. — Вы, наверное, хотели…

— Я хотела положить цветы, — говорит она. И тут же уточняет: — Можно?