— Павел.

— Я знаю.

— Откуда? — спрашивает Павел и тут же понимает, что задал очень глупый вопрос.

Ведь в приложении вызова такси высвечивается имя водителя.

— Да-да, — говорит мужчина… то есть Давид, будто прочтя его мысли. — Именно из приложения. В кои-то веки не Мустафа, не Абдула, не Вагиф и даже не Армен. Хотя внешне вполне бы сошли за всех, кроме последнего, — и, перехватив его взгляд, тут же добавляет: — Ничего не имею против кого-либо из вышеперечисленных товарищей, просто давненько за мной не приезжал Павел, — быстрым движением руки он убирает телефон в карман. — Вы где живёте-то, Паша?

— В Мурине, — отвечает Павел — отчего-то невероятно обрадованный тем, что он назвал его «Паша».

— К ночи доедем по таким-то пробкам, — кивает Давид. И тут же добавляет: — Давай на «ты» уже? Ну просто, если ты решился взять моего котёнка, — так это считай что родственник.

Конечно, Павел соглашается.

— Закажи себе уже пиво нормальное, задрал своим чаем.

Характер Давида Павел уже неплохо изучил. С пониманием других людей у него, Павла, тяжело — всегда было тяжело, ещё с детства — но есть те, кого он изо всех сил пытается понимать. И иногда у него это даже получается.

Давида он пытается понимать.

И оттого знает: несмотря на внешнюю грубость и нарочитую, порой даже показушную брутальность, если Давид говорит ему, своему другу, что он задрал, да ещё и чаем, это значит, что у него что-то случилось.

— Хорошо, я возьму пиво, — быстро проговаривает он. Пива ему не хочется, но чёрт бы с ним, пускай будет пиво.

Раздражать Давида в данный момент ему хочется ещё меньше.

— Вот нефиг мне делать одолжение.

Павел качает головой:

— Сам же сказал.

— Я не сказал тебе, чтобы ты пил. Я сказал, что ты задрал, — он откладывает в сторону барную карту. — Тут есть шоколадный стаут, тебе понравится.

— Он сладкий? — интересуется Павел, и Давид тут же начинает смеяться.

— Нет, девочка, — отвечает он. — Если тебе хочется послаще, остаётся только «Дюшес».

Павел тоже смеётся:

— Да иди ты.

Он любезно отказывается от «Дюшеса» и соглашается на стаут. Тот оказывается довольно горьким и не настолько шоколадным, как бы хотелось, но это уже неважно.

Сойдёт.

— У тебя что-то случилось? — аккуратно интересуется он наконец. Давид на это тут же пожимает плечами.

— Для того чтобы захотелось выпить с другом пива в пятницу вечером, непременно должно что-то случиться? — произносит он вслух.

Это звучит колюче. Всё, что он успел сказать за эти несколько минут (кроме, пожалуй, «девочки»), прозвучало колюче, и теперь Павел уже не сомневается в верности своего вывода.

Он молчит. Молчит, чтобы не раздражать сильнее. Какое-то время тишина между ними становится пугающей и тягучей.

Она напоминает резину.

Кажется, она даже пахнет ею.

— Паш, мне кажется, у меня едет крыша, — говорит наконец Давид.

— В… в каком смысле? — переспрашивает Павел, стараясь не подавать виду, что эта фраза его напугала.

А она напугала.

— В прямом, — отвечает Давид. — Помнишь, я рассказывал тебе про глюки в детстве?

Конечно, Павел помнит. Такое трудно забыть. Давид говорил ему, что после смерти матери, у него начались тяжёлые психозы. У него были кошмарные сны, а несколько раз даже случались галлюцинации, в которых он слышал её голос.

Во время одного из подобных припадков Давид даже будто бы видел её фигуру, стоящую в дверях, но до сих пор сам не уверен, была ли это действительно галлюцинация или же плод его слишком буйного воображения.

Как бы там ни было, галлюцинации с голосом у него действительно были. Дедушка Давида, известный психиатр, вроде бы даже возил его на консультацию к другому известному психиатру. Тот сказал, что подобное может быть результатом очень сильного стресса, который ребёнок испытал из-за смерти матери.

Тем более — трагической смерти.

Мать Давида покончила с собой, бросившись под поезд на станции метро. Давид даже говорил, на какой именно, но к своему огромному стыду Павел не помнит её название.

Говорить о родителях Давид не любит, это Павел тоже заметил, потому что старался понимать. За всё время, что они дружат, Павел успел узнать лишь то, что мать Давида давно умерла, а отец — нотариус по профессии, зовут его Самуил Соломонович, и, несмотря на преклонный возраст, он всё ещё работает, даже не думая выходить на пенсию.