Коннер убрал дайверское снаряжение под брезент, покрывавший насос, и последовал за ней по склону – с трудом, медленно. Совсем не то, что дайвинг с его свободой и легкостью. Если бы не проблемы с батареями и зарядом, он бы предпочел не ходить пешком, а летать под поверхностью. К скорости быстро привыкаешь.

Если посмотреть с вершины гребня на восток, можно было увидеть остатки Спрингстона – плоскую песчаную равнину, из которой торчали, будто ребра, обломки рухнувших пескоскребов. На солнце блестели корпуса нескольких припаркованных сарферов со сложенными мачтами, чьи владельцы вытаскивали из-под песка спасенное имущество. В Шентитауне, избежавшем песчаной лавины и обрушения стены, кипела бурная деятельность, шло новое строительство. Но Коннер прекрасно понимал, что рано или поздно появится новая стена и сокрушит всех, кто ей доверял, окрестности снова станут центром, и цикл повторится, пока их всех не раздавит о горы.

– Что такое? – спросил Коннер, садясь возле Глоралай.

– Заметил, что можешь опустить платок? – спросила она. – Как и я?

Коннер поправил завязанный вокруг шеи лоскут ткани.

– Угу, нанос [2] сегодня слабый.

– И так уже несколько недель. Я пыталась тебе сказать. – Она махнула рукой в сторону востока. – В воздухе носится только песок, сдуваемый с вершин старых дюн.

Коннер пожал плечами:

– Нам повезло. Мы заслужили передышку. Может, сумеем слегка откопать насос до того, что произойдет так или иначе.

Глоралай покачала головой:

– Именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Вряд ли что-то произойдет. И так думаю не только я. Песок прекратил поступать, когда ушла твоя сестра… Вик. Ветер лишь гоняет то, что уже есть здесь. Если не смотреть с высоты, как сейчас, этого не заметить. Песок все еще жжет кожу, но он перестал прибывать.

Коннер уже слышал такие заявления и предпочитал не верить им. Но сейчас, сидя рядом с Глоралай, чувствуя, как высыхает пот на коже и холодеет закатный воздух, он заметил, что туманной дымки почти нет. И вспомнил, насколько яркими были звезды в последние несколько ночей, когда не шел дождь. В последние несколько ночей – или несколько недель?

– Шум в тот день тоже прекратился, – сказала Глоралай. – Барабанный бой, который мы слышали с незапамятных времен. Твоя сестра Лилия…

– Сводная сестра, – уточнил Коннер.

Глоралай нахмурилась. Коннер знал, что ей не нравится, когда он называет Лилию так. Но он нашел эту девочку в Ничейной земле лишь несколько недель назад, в тот день, когда пытался сбежать от собственной жизни.

– Твоя сестра говорила, что там, где держали ее, там, где держали вашего отца, использовали бомбы, чтобы копать землю. – Глоралай набрала горсть мелкого песка и выпустила его из кулака. – Все это – их отходы, то, что осталось.

– Понимаю, – кивнул он.

– Да? Что ж, оглядись вокруг. Подумай о том, как долго все это длится, как важно для них то, чем они занимаются, насколько ценно то, что они добывают из земли.

– Ты о том, как дорого мы им обходимся? А как дорого они обошлись нам? – Коннер с трудом сдерживал слезы, чувствуя, как перехватывает горло, будто кто-то стоял сзади и тянул его за платок. Старшая сестра была для него героиней, мифической фигурой: ее чаще всего не оказывалось рядом. В глубине души Коннеру казалось, что она отправилась в очередное приключение и рано или поздно вернется. Он не мог поверить, что она ушла навсегда. – Вспоминая о Вик, я всегда думаю о том, что она по крайней мере забрала с собой кого-то из тех сволочей. Покончила со всем этим. Они держали в плену наших людей. Наши семьи. Так что туда им и дорога.

– Угу, туда им и дорога, – бесстрастно проговорила Глоралай. – Но вряд ли ты меня понимаешь. Взгляни на то, что сделали эти люди. Сколько времени это заняло! – Она обвела рукой бескрайние дюны. – И попробуй сказать, что они не вернутся.

Гигантские металлические создания неподвижно стояли с распростертыми крыльями, будто все еще помнили ветер высоко в небесах. Они были погребены на глубине в шестьсот метров. Палмер знал: мало кто видел подобное. Вряд ли кто-нибудь нырял глубже чем на триста метров. Дальше простиралась смертельная зона, где слежавшийся песок походил на сплошной камень и нельзя было одновременно двигаться и дышать. Палмер погружался глубже лишь однажды в жизни, в тот день, когда он и его друг Хэп обнаружили Данвар. Тогда он нырнул почти на четыреста и едва не погиб. Теперь он плыл среди песка, высоко над международным аэропортом Колорадо-Спрингс, обозревая почти нетронутые останки прошлого на глубине в две с лишним сотни метров – больше, чем когда-либо прежде.

Его сестра Вик утверждала, что подобный нырок вполне возможен. Прежде чем отправиться на восток, она даже намекнула, что погружалась на целую тысячу. Палмеру это казалось невероятным – и тем не менее он ей верил. После тысяч ошибок он понял, что в словах сестры никогда не надо сомневаться.

И вот она оставила для него подробные записи о том, как совершать эти глубокие нырки.

Все начиналось с двойных баллонов, закопанных через каждые двести метров. Естественно, другие дайверы тоже пользовались закопанными баллонами, меняя их по пути наверх и вниз, чтобы получить в свое распоряжение больше воздуха, но подход Вик был иным. Она говорила, что нырять на такую глубину со снаряжением на спине нельзя. Надо нырять без баллонов, по возможности без передышек, а по пути назад останавливаться на пять-десять минут, чтобы подышать, успокоиться, наполнить тело кислородом, оставить эти баллоны позади и устремиться к следующим.

Нырок на глубину в тысячу метров… и без баллона. Только Вик могла отважиться на такое. И она доказала, что это возможно. По крайней мере для нее.

Вик также сделала пометки на карте Палмера, которую тот нашел в ящике письменного стола, внутри самого высокого данварского пескоскреба: она указала все свои любимые места для нырков. Карта старого мира со старыми названиями. То, что Палмер знал как дорогу Двух скал – две потонувшие в песке полосы между Лоу-Пэбом и Спрингстоном, вымощенные потрескавшимся камнем, – когда-то именовалось федеральной трассой 25, пролегавшей почти по прямой между Пуэбло и Колорадо-Спрингс, как они именовались на карте. Вокруг были разбросаны старые поселения размером поменьше. Палмер подумал: если во всех них одновременно жили люди, население старого мира могло составлять миллион человек. Может, даже два. Невообразимо.