А потом Юдо заставил Угомона упасть – и откусил ему голову.

Мгновенно воцарилась тишина. Всё закончилось.

Не успел я сказать что-либо, как Феликс, хромая, бросился к двум Древним. Нервный вздох застрял у меня в горле, когда он, скользнув мимо замершего Юда, воткнул свой стеклянный меч в грудь уже падшего Угомона. Рыбкин певуче сказал что-то на не известном мне языке – и мгновение спустя сначала меч, а потом и Древний рассыпались пеплом.

Юдо, после битвы ставший похожим на огромное, выпавшее из формы желе, тихо загудел, лишившись противника, развернулся и пополз обратно к воде. И ко мне. Его необъятные бока растекались по гранитным берегам набережной.

– Что теперь? – сглотнул я.

А как мы, спрашивается, разберёмся с этим Древним?..

– Сыграй ему ещё, Женя, – качнул головой Феликс. – Колыбельную.

И тогда я вновь опустил руки на клавиши.

Я играл. Играл, и над спящим городом тянулась весенняя ночь, а подползший совсем близко Древний слушал меня, прикрыв полуслепые глаза. А когда мелодия закончилась, он, умиротворённо загудев напоследок, медленно сполз в Неву – и с всплеском исчез в грифельно-чёрных водах.

Какое-то время я тупо смотрел на то, как постепенно редеет туман, и вслушивался в безмолвие вокруг. А затем подошедший Феликс похлопал меня по плечу.

– Вот и всё. Пойдём домой.

Я моргнул.

– А фортепиано?

– Нонна Никифоровна разберётся. Забавно, что тебя больше волнует оно, а не все эти разрушения, – хмыкнул Феликс, обводя рукой разбитую боем чудовищ набережную. Только сфинксы были так же невредимы, как прежде. – Уборку, если что, возьмут на себя ангелы. Пойдём.

А когда мы уже были в квартире, Феликс сказал:

– Спасибо тебе огромное. По сути, ты сохранил мне жизнь…

– Да брось ты. Всего лишь одну из трёх, – зарделся я.

– …и показал нечто прекрасное. Битва Древних!.. Не думаю, что за последние четыре сотни лет кому-нибудь доводилось стать свидетелем подобного. Не говоря уже о том, что благодаря тебе на Васильевском острове долго будет тихо: все местные твари явно останутся под впечатлением от смерти Угомона. Как ни крути, ты герой.

Я смущённо поблагодарил и ушёл в свою спальню. Ещё долгое время меня буквально колотило от возбуждения. Это было так ужасно… Но так прекрасно. Мистический Петербург. Зачарованная ночь, полная призванного ангелами тумана. Вечность в глазах бессмертного чудовища. Музыка. Моя любимая, моя драгоценная музыка, оказавшаяся сегодня для меня и мира даже большим, чем я когда-либо мог надеяться.

На улице сквозь колдовскую темноту проступали первые, прозрачно-вишнёвые, краски рассвета, слышался скрип поднимаемых жалюзи на окнах какого-то магазина. Шуршали шины первых автомобилей, едущих через мост. Ворковали на моём карнизе взъерошенные, вечно голодные голуби.

Наконец я, с головой завернувшись в одеяло, уснул.

А когда проснулся и вышел из комнаты, то поперхнулся от удивления. На кухне, попивая ароматный чай с цветочным мёдом, задумчиво пощипывая бока щедро посыпанных сахарной пудрой горячих пышек, сидели двое: Феликс и… кудрявый мужчина с белоснежными крыльями. Он аккуратно сложил их за спиной, но все же они выглядели по-настоящему внушительно и, кажется, заняли бы всё помещение, вздумай он расправить их.

– Гавриил, – представился мужчина, отряхивая ладонь от сахарной пудры и протягивая её мне для рукопожатия. – Очень приятно познакомиться с вами, Евгений. Задам только один вопрос: вы готовы стать нашим новым стражем? Работать с Адмиралтейским и Василеостровским районами в паре с Феликсом Рыбкиным. Контракт на год. Пока что.

Я помолчал, поглядев на непривычно солнечный Петербург за окном, потом на явно взволнованного, нахохлившегося Феликса, потом на свои пальцы – впервые за столько месяцев вспомнивших, что такое настоящее счастье. И, подняв лицо, улыбнулся:

– Готов.

Над островом плакали чайки.

Ведьма вышла на балкон, прислушалась настороженно, расплетая узор птичьих криков на отдельные звуки. Она знала их, как саму себя, а может, и лучше, и потому чуяла – что-то не так. То ли лишний, нездешний голос, то ли неурочное время для песен, то ли непривычное скребущее чувство…

Солнце уже кануло за горизонт, и небо, остывающее от дневного жара, казалось серым, плоским и пепельным. Ещё час – и сгустится темнота, по-летнему недолгая и прозрачная. Ведьма устало потёрла виски: липкий и приторный запах сирени окутывал дом, не давал сосредоточиться. Вот если б она жила в доме повыше, на последних этажах, чтобы видеть из окон бескрайнее небо, расчерченное птицами, то и вслушиваться в их песни было б проще. А сейчас толку-то? Да и есть ли это странное и необычное в птичьих голосах, или ей просто кажется?