«Я с тобой, — сказала Соня. — Мне оставаться тоже нельзя. Я же соучастница».

* * *

Три часа прошло с тех пор, как Родос поднял большой палец и объявил, что цепочка плохих решений прорвана.

Автобус подъезжал к Тамани, когда дорога вдруг встала вмертвую. С той стороны было пусто, неслись только полицейские машины с сиренами. Наверху затарахтели вертолеты. Прямо по обочине, подпрыгивая, прогромыхал бронетранспортер, за ним другой, третий.

— Это не может быть из-за меня, — сказал Родос. — Уж бэтээры-то… Из-за гаишника вряд ли.

Но голос немножко дрогнул, и вопросительная интонация проскользнула.

— Не может. Я выйду, узнаю.

Соня бодро кивнула ему, хотя внутри вся съежилась от ужаса, и сильно захотелось по-большому.

Шофер автобуса стоял в кучке других водил, они размахивали руками, что-то обсуждали.

— Что случилось? — спросила Соня.

— Мост грохнули. Не то прилет, не то фура какая-то рванула, — возбужденно ответил шофер и заторопился, стал толкать Соню назад к автобусу. — Садись, садись, а то эти бешеные.

Она увидела, что вдоль шоссе бегут полицейские, густо. Один остановится возле автомобиля, другие гонят дальше. И орут:

— Всем сесть в машины! Приготовить документы!

Кто замешкался, получал удар резиновой дубинкой.

Задыхаясь, Соня бухнулась на сиденье, шепотом объяснила Родосу.

— Опять какос, — скрипнул он зубами. — Не надо было в Крым ехать. Блин, надо паспорт куда-то… Найдут — кранты.

Он схватил красную корочку, запалил зажигалкой, кинул в приоткрытое окно с той стороны, куда никто не смотрел — все глядели влево. Там в небо поднимался столб черного дыма.

Но когда в салон поднялись проверяющие, стало ясно, что решение опять было ошибочным. Менты просто требовали показать паспорт и смотрели прописку. У кого крымская — велели выходить. Фамилии их вообще не интересовали. Но когда Родос сказал, что паспорта нет, потерял, прапор заорал:

— Есть один! Без документов!

Подскочил другой, здоровенный, заломил Родосу руку, поволок его, полусогнутого, к выходу. Поганая цепочка всё тянулась.

Соня кинулась следом, просила не делать больно, лепетала, что может поручиться.

Но Родоса поставили в сторонке от крымских, надели наручники. Офицер, три звездочки на погонах — лейтенант, капитан? — вызвал по рации конвойного.

Соне сказал:

— Покажи документ… Маринадова Софья Семеновна, Москва. Знаешь его?

— Знаю. Это мой жених! Его зовут…

Она запнулась, чуть было не назвав настоящее имя. Но лейтенант-капитан не обратил внимания. Как зовут задержанного ему было все равно.

— В следственную часть приходи. Таманское РУВД. Установят личность — заберешь. Но раньше чем завтра даже не думай. Сама видишь, чего тут. Давай-давай, топай. В контакт не вступать!

Родос стоял бледный. Скованные руки за спиной, ворот рубашки распахнут, потому что оторвалась пуговица, в ложбинке под шеей пульсирует кожа.

— Прощай, София, — сказал он по-древнегречески, чтоб мент не понял.

— В контакт не вступать! — заорал лейтенант-капитан. — Щас носом на асфальт уложу! — И Соне: — А ты брысь отсюда!

И Соня пошла вдоль машин, ничего не видя от слез.

Она знала, что Родос погиб. Завтра его «установят» — и конец. За своего зарубленного топором товарища мусора убьют прямо в КПЗ, замордуют до смерти, безо всякого суда.

Сама себя не помня, ничего вокруг не видя, Соня брела сначала через поле, потом мимо каких-то домов и остановилась только, когда идти стало некуда. Под ногами шелестел прибой. Она уперлась в море. Посмотрела на часы и увидела, что шла целых три часа.

Огляделась.

Набережная с отелями и забегаловками. Там прогуливаются люди. Но на берегу почти никого — дует холодный ветер, забрызгивает гальку мелкой капелью.

«Цепочка, грёбаная цепочка», — прошептала Соня, так и не научившаяся произносить обсценные слова. У нее было слишком живое воображение, всякий эпитет немедленно становился зримым.

И стоило ей это произнести, как она увидела высовывавшийся из-под влажных камешков конец металлической цепочки. Удивилась. Присела на корточки. Вытянула.

Цепочка была вся какая-то ссохшаяся, будто пролежала здесь много лет. Кажется, серебряная. Висевшее на ней украшение, половинка не то монетки, не то медальки, во всяком случае точно было серебряное. Серебро не почернело, потому что его, наверное, всё время омывало соленой морской водой.

Всякий, кто изучает античность, относится к знакам судьбы серьезно, и Соня верила в приметы. Серебряная цепочка, нашедшаяся в тот самый миг, когда была помянута и обругана какокрымическая секвенция роковых событий, что-то означала. Хорошее или плохое? Хорошее, сказала себе Соня. Потому что хуже уже некуда.