Это она, конечно, Николая Федоровича имела в виду, но и меня тоже. Я так думаю.

Мне кажется, что когда отцу Наташки-маленькой на суде объявили, что его расстреляют, он то же самое почувствовал, что и я в тот момент. Он, конечно, понимал, что его непременно должны расстрелять, но одно дело понимать, и совсем другое — вдруг услышать, что вот так будет, и что это окончательно и не подлежит никакому пересмотру. В этот момент будто ватной дубиной по голове ударяют, и сразу перестаешь слышать, что происходит вокруг.

Я ведь никаких надежд и не питал, понимал прекрасно, что Людка не для меня, что она Фролыча любит, но, пока она его только и любила, а он на это внимания не обращал, мне как-то… спокойно, что ли, было. Вроде как если она ничья, то это значит, что хоть на немножко, но моя. А теперь это все кончилось.

Я понимал, что и для Фролыча это самый наилучший вариант, и для нее — мечта всей ее жизни, поэтому как настоящий друг должен был только радоваться, что так все закончилось.

Я потом уже научился этому радоваться. Постепенно, не сразу.

А на свадьбе у них я был свидетелем со стороны жениха, и чуть всю свадьбу не испортил, потому что в первый раз напился по-настоящему. То есть я и раньше выпивал, как водится, но так, чтобы до полного беспамятства — ни разу. Единственно помню, как я вроде как начал тост говорить и стоял при этом рядом с Фролычем и Людкой в белом платье, а потом все закружилось, и я оказался на полу. Помню, что Людка на меня с каким-то таким ужасом смотрела, а потом я вырубился и больше ничего не помню.

Через два дня после свадьбы, когда они уже уехали в Венгрию, меня Вера Семеновна в подъезде встретила и сказала:

— Не умеешь пить — не пей. Извиняться за тебя пришлось перед гостями.

Сегодня с утра смотрел в окно. У меня с краю есть небольшая щель, и можно незаметно видеть, что там снаружи творится.

Там внизу, на засыпанной снегом лавке сидит сильно огорченный жизнью амбал. Он пьет пиво из большой двухлитровой пластиковой бутыли, чтобы хоть как-то залить тоску. Хлебнет, аккуратно крышку завинтит, пристроит бутыль у ног и начинает что-то бормотать себе под нос. Какой-то гад ему сильно испортил жизнь. Амбал, похоже, из-за этого всю ночь пил, а теперь просто приходит в себя посредством пива. И чем больше он приходит в себя, тем сильнее ему хочется поделиться с миром своим огорчением. Поэтому чем дольше он сидит, тем активнее бормочет.

Мне отсюда не слишком здорово слышно, но впечатление такое, что у человека серьезные проблемы на производстве. И ему решительно не хватает аудитории. Чтобы аудитория разделила его горе.

Только я подумал про аудиторию, как тут тебе и пожалуйста. Возникла аудитория в количестве одной пенсионерской единицы мужского пола. Только я бы такую аудиторию самому кровавому врагу не пожелал. Красномордый дубленочный общественник. Если по физиономии судить, то в прошлом вохра какая-нибудь. А если по одежке, то бывший профсоюзный деятель из какого-нибудь министерства местной промышленности. Ему очень не нравится, что непорядок. Во-первых, безобразный пьяный на территории. Во-вторых, продолжает усугублять. А в третьих, расселся нахально на спинке скамейки, а грязные конечности свои расставил на сиденье.

Общественник пристроился на безопасном расстоянии и грозится милицию вызвать. Руками машет. А амбал на него — ноль внимания. Так и общаются в два голоса, общественник — орет, а амбал — бормочет. Дуэт.

Был бы этот профсоюзный вохровец нормальным человеком, он, вместо того чтобы разводить дуэты, давно пошел бы к себе домой и вызвал по телефону участкового. Но он простых путей не ищет. Ему, скорее всего, и не надо вовсе, чтобы амбала забрали в каталажку. Ему хочется всему миру свою приниципиальность и безудержную отвагу продемонстрировать. Чтобы весь дом знал, что есть такой Петр Петрович Добчинский, который никакому антисанитарному хулигану спуску не даст. И чем больше он машет руками, тем больше распаляется и уже начал потихоньку расстояние между собой и скамейкой сокращать.

Это он зря. Это он очень неосторожно поступает. Амбал и так огорчен до крайности.

Ну вот. До амбала дошло, что тут рядом какой-то клоп выступает с претензиями. Перестал бормотать и начал внимательно вглядываться. Фокусирует зрение. Если сфокусирует, деду хана.

Сфокусировал. Сложил правую лапу в кулак, вытянул вперед и как рявкнет:

— Ну ты, сучье вымя, подь суды! Ткнись рылом. И по-шелнах!

Общественник даже подскочил от ярости. Не ждал он, что его прилюдно обзовут сучьим выменем. Раньше, видать, все больше по имени-отчеству величали. Очень оскорбился.

— Да я! — орет. — Да ты! Да мы!

Амбал — хоть и пьяный в хлам — но очень убедительно изобразил рывок со скамейки. Общественник так резво отскочил, что не удержался и плюхнулся в сугроб. Рядом урна стояла, так он ее зацепил и опрокинул. Сидит в сугробе, на ногах — урна, вокруг полно всякого дерьма, из урны вывалившегося. Амбал ржет во всю свою богатырскую мощь..

Трагическая история разворачивается прямо на глазах. Самое время общественнику валить домой под надежную защиту бронированной двери и оттуда звонить в отделение милиции, соскребая с себя налипший мусор. Но это уже безнадежно. Весь дом видел, как унизили борца за правое дело, и отступать теперь никак нельзя. Сейчас этот кретин полезет на амбала.