Им будет наплевать, что он был лживым, жестоким куском дерьма, убивающим людей.

Им будет наплевать… потому что никто никогда не узнает правды.

Потому что у каждого поступка есть последствия…

И я по-прежнему храню молчание.

Подношу бокал с вином к губам и делаю глоток.

Всегда клялась, что никогда не буду пить — особенно мерло, любимое вино моей матери, — но вот, черт возьми, я здесь.

Сказать, что мои нервы на пределе, было бы преуменьшением. Детективы попросили Нокса прийти на допрос после того, как закончат со мной сегодня днем, но это было несколько часов назад.

У меня замирает сердце, когда смотрю на часы на плите. Сейчас чуть больше девяти вечера.

Я не могу ворваться в полицейский участок и потребовать объяснений, что происходит с моим сводным братом, потому что мне пришлось притвориться, что у нас несерьезные отношения.

Нервы сжимаются в животе, а кожа покрывается холодным потом.

Что, если они нам не поверят?

Что, если кто-то из нас случайно проговорится, даже не осознавая этого?

Что, если они подумают, что мы убили своих родителей, чтобы быть вместе без их осуждения и порицания?

Желудок сжимается, и дышать становится труднее.

Что, если Нокс взял вину на себя, и его посадили?

Может, мне стоит нанять адвоката?

Эта мысль заставляет меня рассмеяться, потому что единственный адвокат, которого я знала, был Лео.

Но он мертв.

Потому что я застрелила его.

Делаю еще глоток вина. Ублюдок заслужил это.

Вцепляюсь в края стола так сильно, что костяшки пальцев белеют.

Где он?

Беспокойство быстро перерастает в страх, и я уже готова сорваться и взорваться, когда слышу, как открывается входная дверь.

Замираю, в голове мелькают образы людей из спецназа, которые врываются в дом, чтобы вывести меня отсюда в наручниках.

— Бродяга.

Вскидываю голову при звуке его глубокого голоса.

Облегчение проносится сквозь меня так быстро, что начинает кружиться голова.

— Ты здесь.

Взгляд Нокса останавливается на полупустом бокале с вином, и он хмурится: — Ты пьешь.

— Я нервничаю, — мой голос понижается до шепота: — Тебя так долго не было, что думала, тебя посадили.

Он устало вздыхает: — На самом деле все прошло лучше, чем я думал, — он сокращает расстояние между нами. — Все в порядке. Мы не подозреваемые, а даже если бы и были, у них на нас ничего нет, — он приподнимает мой подбородок. — И никогда не будет… если только один из нас не сознается.

Он прав.

Логически я понимаю это… но все же.

Чувствую, как он изучает меня, словно образец под микроскопом.

— Когда ты в последний раз ела?

Пожимаю плечами, потому что, честно говоря, не уверена, последние несколько дней как будто слились воедино.

Он подходит к холодильнику.

— Я приготовлю тебе…

— Нет, — хватая бокал с вином, встаю на дрожащих ногах, — я не голодна.

Издав горловой звук, он возвращается ко мне и забирает бокал.

— Прекрати это дерьмо. Ты не такая, как твоя мать.

Вот тут он ошибается.

Потому что, как и она, я собираюсь провести остаток своей жизни, притворяясь тем, кем не являюсь.

Но меня пугает не это.

Меня пугает то, что я не знаю, что меня ждет в будущем.

Моя жизнь всегда была распланировала. Даже после того, как умер отец, и мой мир охватило пламя, я все равно ставила перед собой цели и стремилась достигнуть их.

Я всегда знала, кто я, несмотря на то, что выбирала и что демонстрировала другим.

Но теперь… все изменилось.

И все, на чем я могу сосредоточиться — все, о чем могу думать, — это он.

Потому что знаю, что не переживу даже мысли о том, что могу его потерять.

Его разгневанное лицо нависает в нескольких сантиметрах над моим. Его губы слегка приоткрыты, упрямая, точеная челюсть напряжена, а глаза — глаза, которые раньше приводили меня в ужас, — смотрят на меня так, словно я единственное на земле, что имеет для него значение.

— Нокс…

Он захватывает мои губы, дыхание перехватывает, а комната начинает кружиться.