Абсурдность происходящего подавила мое сознание настолько, что я спокойно и размеренно произвела ряд действий.

Юра безмолвно следил за мной, в его глазах плескался ужас.

Прежде всего я взяла телефонный справочник и нашла в нем номер телефона крематория. Мужской голос без всякого выражения подтвердил, что на пятнадцать часов назначена Троицкая.

Положив трубку, я постояла в раздумье, прикидывая, как мне поступить. Приняв решение, походила взад-вперед по коридору, соображая, как осуществить задуманное.

— Юра, мне нужны сигареты, кофе и коньяк.

Он кивнул и скрылся в кухне.

Я снова взялась за телефон. У Троицких было занято. Видимо, секретарша зачитывает сообщение. В офисе «Сибири» тоже занято. Собирают народ на кремацию. Скорей-скорей. Время не ждет. Кстати, а почему это оно не ждет? Почему кремация сегодня, а не, предположим, завтра? Из-за жары? Может быть. На градуснике за окном двадцать семь градусов. Юра принес поднос со всем заказанным. Я держала в руках телефон.

— Телефонная станция.

— Добрый день. Вас беспокоит секретарь господина Кротова из мэрии.

— Здравствуйте. Я вас слушаю.

— Дело в том, что господин Кротов сейчас у мэра и тому нужна срочная справка. Ее можно получить по телефону, но номер все время занят. Вы не могли бы как-нибудь помочь?

— Минуточку. Какой у вас номер?

Я назвала.

— Не кладите трубку. Я вас соединю.

— Огромное спасибо.

Щелчок, какое-то шуршание и новый женский голос:

— Алло?

— Михаила Павловича, пожалуйста.

— Кто его спрашивает?

— Ас кем я говорю?

— Я его сотрудница. Дело в том, что у Михаила Павловича умерла жена и он занят похоронами.

— Его нет дома?

— Кто вы?

— Член семьи. Вы позовете Михаила Павловича?

— Нет. Он не сможет подойти.

— И все же скажите ему, что звонит Скоробогатова.

Ее не было довольно долго. Тон голоса несколько изменился:

— Пожалуйста, извините. Михаил Павлович, оказывается, ушел. Я передам, что вы звонили.

— Не надо. Я узнала все, что хотела.

Что я узнала? Что хотела. Лялька умерла. Меньше суток назад. Через два часа ее кремируют. Миша не хочет со мной говорить. Бред.

— Юра, выясни, сколько ехать до крематория, и закажи цветы.

Я курила сигарету за сигаретой, ожидая момента, когда нужно будет одеваться, чтобы ехать.

— Алло?

— Привет! Ты почему дома? Я по поводу денег.

Боровская говорит, ты не звонила. Лен, ты чего, все еще обижаешься на меня?

— Нет.

— Деньги возьмешь?

— Они больше не нужны.

— Почему?

— Она умерла.

— Кто?

— Лялька. Моя дочь.

— Я сейчас приеду.

Он приехал через пятнадцать минут. Потянул носом воздух, открыл створку окна. Только после этого обеспокоенно заглянул мне в лицо. Он выглядел скорее раздосадованным.

— Что случилось?

— Лялька умерла.

Он недоверчиво взглянул в мои сухие глаза.

— От чего?

— Рак печени.

— Разве она болела? Ты мне не говорила.

— Я сама узнала вчера вечером.

— От кого?

— От нее. Она позвонила и сказала, что врачи дали ей три месяца.

— А когда она умерла?

— Сегодня ночью.

— Вот черт!

Его правый кулак ударился в левую ладонь.

— Теперь ты мне никогда не простишь, что так любила меня этой ночью.

Я была наповал сражена его эгоизмом. Конечно, он практически не знал Ляльку, но ведь она моя дочь…

— Я полный болван! Лен, не сердись. Мне жаль, что так случилось. Я знаю, ты ее любишь. Что я могу сделать?

— Ничего. Спасибо.

Я видела, что он не способен на искреннее сочувствие. Его застарелая ревность к моему прошлому, к Ляльке мешала ему разделить мое горе. Ну что ж. Я обойдусь.

— Ты мне скажешь, когда идти на похороны? Я обязательно освобожусь.

Он нежно поцеловал меня, погладил по плечу. Мое спокойствие обмануло его, он решил, что я философски отнеслась к несчастью, и, ободренный, уехал.

Я надела черное закрытое платье, набросила на голову черный кружевной (еще мамин) шарф, и мы поехали.

Я сидела на переднем сиденье рядом с Юрой. Все заднее сиденье было завалено розами.