Я встала у него за спиной. Он обидел меня, но в тот момент я не хотела думать, почему он так поступил.

Меня занимали другие проблемы.

Почувствовав меня рядом, он медленно, словно с трудом, обернулся и посмотрел несчастными, больными, трезвыми глазами.

— С чего началось, тем и закончилось, верно? Ты ведь всегда считала меня способным на насилие. Нисколько не удивилась. Даже не сердишься.

— Я удивилась и сержусь. Мы еще поговорим об этом. Но не сейчас. Ты дашь мне денег?

В синих глазах появился нехороший блеск.

— Тебе настолько нужны деньги? Зачем?

Как-то сразу я поняла, что не хочу ничего ему говорить. Я смотрела в его лицо — такое знакомое, такое неизменно притягательное, и впервые мой муж был мне неприятен. В первую очередь потому, что я хотела искать у этого человека помощи и сочувствия.

Прищуренные чужие глаза не отрываясь смотрели на меня, ожидая ответа.

Было ясно, что я не хочу его денег. И не возьму их у него.

Я повернулась и, чувствуя навалившуюся усталость и пустоту, побрела прочь.

— Что, деньги больше не нужны? — насмешливо прозвучало сзади. Он шел за мной следом. — А может, они тебе и не были нужны?

Господи! Помоги мне, дай силу выстоять, пережить эту ночь.

У двери спальни Скоробогатов дернул меня за плечо, повернул к себе лицом. Он был в ярости.

— Так зачем ты звала меня?

Мне надо было срочно лечь. Голова кружилась, тело мгновенно покрылось холодным потом. Слабой, непослушной рукой я попыталась оттолкнуть мужа, но кружение перед глазами сделалось нестерпимым, потом все потемнело, я почувствовала, что сползаю по чужому телу…

Обморок был коротким. Я очнулась на руках Скоробогатова. Он положил меня на постель и сел рядом, глядя на меня встревоженно и совсем не зло.

— Тебе лучше?

Я кивнула, почувствовав боль в затылке от движения.

— Все уже прошло. Только слабость.

— Хочешь, я вызову врача?

— Не стоит. Мне надо просто поспать.

— Когда тебе нужны деньги?

— Мне не следовало просить их у тебя. Тем более звонить ночью.

— Зачем они тебе?

— Не важно.

Я чувствовала себя усталой, и ничего, кроме этой усталости, сейчас не существовало.

— Лена, я дам любые деньги. Но имею я право знать зачем?

— Имел. Еще час назад.

— Понятно. Теперь у тебя есть повод наказывать меня. Настоящий. Не в виде придуманного из-за евроремонта.

В его голосе снова звучала едкая насмешка. Что делается в его голове и сердце? Что вообще с ним происходит? Из-за чего его так корежит?

И вот, когда не осталось сил на эмоции, я смогла спокойно и трезво оценить свою жизненную ситуацию.

Он смотрел непримиримыми льдистыми глазами.

Мой муж. Мой мужчина. Человек, которого я люблю.

Что бы он сделал там, на кухне, если бы я не подчинилась ему? Взял бы меня силой? Отпустил бы? Я не узнаю этого. Да это и ни к чему. Потому что я знаю другое. Я никогда не откажу ему в близости. Не хочу.

Не могу.

Я не могу отказаться от него. И похоже, он не может отказаться от меня. Тогда что же мы делаем друг с другом? С нашей жизнью?

Когда-то я оттолкнула дочь. Нет, не оттолкнула.

Не сделала попытки удержать. Позже не сделала попытки вернуть.

И вот опять. Жизнь ничему не учит меня. Мне суждено снова и снова наступать на одни и те же грабли.

Я отодвинулась с краю и, потянув Костю за рукав, заставила лечь рядом. Он нехотя подчинился. Наши плечи соприкасались, я ощущала шершавую ткань смокинга.

— Мне не понравилось то, что ты делал на кухне.

Я сказала это и удивилась тому, как ровно прозвучал мой голос.

— А мне понравилось? — вскинулся Костя, но я снова уложила его и придавила ладонью, чтобы не вскакивал.

Под ладонью металось его сердце. Мне было жаль Костю, жаль себя. Мы не умели управлять своими чувствами, не умели щадить чувства другого.

— Ты нарочно злишь меня, — сказал Костя, и я поняла, что он укрощен.

— Раздевайся и ложись. Уже четыре часа.

Он заполз под одеяло и лег, стараясь не дотрагиваться до меня.

Я обняла его холодное, на все согласное тело, повернула на бок, спиной к себе, прижалась грудью.

— Лен, давай помиримся, — попросил он шепотом.

— Хорошо.

Я потерлась лицом о его затылок, вдохнула знакомый запах и покрепче обняла. Он потихоньку согревался в моих руках и словно расширялся, по-хозяйски располагаясь в супружеской постели. Но оставался неподвижным.