Лицо. Мертвое лицо моей Ляльки. Какое маленькое. Такое личико было у нее в семь лет. Уголки губ опущены. Ей было больно и страшно.

Цветы, цветы. Как одурманивающе пахнут эти бесконечные цветочные охапки.

Миша. Что у него с лицом? Прижимается ко мне рыхлым телом, плачет.

— Мамочка…

Как неприятен его запах! Пота? Болезни? Страха?

Женщина-церемониймейстер в строгом костюме. Голос летит вверх. Зал огромен. Люди. Речи. Шепот.

Маленькая холодная неживая рука. Возьми мою руку, доченька, пусть тебе не будет так страшно.

— Прощайтесь! — горестно-властно звучит под сводами.

За этой стеной — пламя. А Вдруг она не умерла?

Холодный липкий мгновенный страх.

— Нет! Нет! Нет! — шепчу, говорю, кричу.

— Тихо, тихо, Леночка. Не надо.

Костя. Он обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

Я не хочу.

Я хочу быть с дочерью. Хочу видеть ее лицо. Еще, еще… Пока можно. Отстраняю мужа, наклоняюсь, целую холодный костяной лоб. Кто-то, желая проститься с Лялькой, пытается осторожно оттеснить меня.

Я остаюсь на месте. Вереница людей обтекает меня.

Недоуменный шепот:

— Кто это?

— Ее мать.

Мать. Тридцать лет я была матерью. Это было главным в моей жизни. Всегда, даже в годы нашего разрыва. Я находила возможность следить за ее жизнью, а иногда и приходить на помощь. А вот сейчас, в эту минуту я перестаю быть матерью.

— Пожалуйста, отойдите в сторону.

Костя, преодолевая мое сопротивление, заставляет меня сделать шаг назад.

Гроб на постаменте плавно плывет к стене. Стена расходится на две половины. Пламя…

Все меркнет перед глазами. Я опускаюсь, опускаюсь…

Меня подхватывают, выводят из зала.

В аванзале кучка людей. Следующий покойник.

Ляльки больше нет. Нет совсем. Нет вообще. Ни живой, ни мертвой. Нет ее тела. Горстка пепла.

Но если ее душа еще здесь, еще с нами…

Лялька, доченька, прости меня. Я люблю тебя. Я всегда любила тебя. И всегда буду любить. Прости!

Подошел Миша, бледный, трясущийся, но с выражением облегчения на потном помятом лице. Он взял мою ладонь в свои влажные холодные руки. Я инстинктивно дернула рукой, пытаясь высвободиться, опомнилась, сдержала неприязнь, чуть сжала его пальцы. Он благодарно припал лбом к моему плечу.

— Мамочка, прошу тебя, поедем к нам. Помянем нашу Лялечку. И вас прошу, Константин Владимирович. Хотя бы ненадолго.

Костя вопросительно взглянул на меня, и я кивнула.

Мне было необходимо побывать там. В той квартире, где Лялька провела последние часы своей жизни.

В подъезде на лестнице стояли какие-то люди. Они топтались, курили, разговаривали, расступались, прижимались к стене, пропуская нас. Многие здоровались.

Ждали, когда позовут за поминальный стол.

Я поднималась на третий этаж, глядя на них. Незнакомые лица. Не все здороваются, кто-то просто отводит глаза.

Люди стояли и у дверей квартиры. Как только Скоробогатова узнали, вокруг засуетились, какие-то мужчины и женщины бросились к нему.

Появилась усталая молодая женщина, взяла меня за руку, представилась:

— Я Клара. Пойдемте со мной.

Спальня. Шторы опущены, зеркала завешены, кровать тщательно заправлена. На тумбочке лекарства, железная коробочка со шприцем.

— Посидите. Вам, наверное, хочется побыть одной?

Да. Но это потом. Все потом.

— Нет. Вы кто, Клара? Подруга Елены Сергеевны?

Она кивнула, не сразу, после некоторого раздумья.

— Пожалуй. Я была ее помощницей последние три года. Почти три. Она взяла меня в августе. Я закончила школу вязания «Сибирь», как раз когда искали помощника. Был конкурс. Елена Сергеевна выбрала меня. Вот с тех пор мы вместе. Я видела ее каждый день. Очень привязалась. Очень. — Она говорила сбивчиво, сглатывая слезы. — Это удар для меня. Не такой, как для вас, но удар. Я понимаю, как вам больно. Вы посидите. А я пойду, там дел полно.

Она заметила мой взгляд, прикованный к шприцу.

Села, скрестила руки на груди, заговорила устало и размеренно:

— Елене Сергеевне назначили обезболивающие уколы. Михаил Павлович должен был делать их сам. Его научили. Он очень волновался. Елена Сергеевна его подбадривала. Он рассказывал об этом и плакал. Говорил, что, когда набирал шприц, одну ампулу испортил, расстроился ужасно, лекарство редкое, он с трудом достал. А оно не понадобилось. Успел сделать только один укол.

Я стояла посреди комнаты, зажав в кулаке маленькую ампулку. Не знаю, зачем я взяла ее. Сначала стекло холодило кожу, потом согрелось, и я забыла о том, почему сжимаю кулак.