Шрифт:
– Я просил его научить меня этому фокусу, - прошептал Геннадию восхищенный Плавт.– Не хочет.
Максимин сцапал с блюда сразу пару жареных голубей и отправил следом за вином.
– Я тогда был молод, - сказал Фракиец, рыгнув.– Но не глуп. Я могу сдавить человека так, что у того кишки изо рта полезут! (Глядя на мускулатуру Максимина, нетрудно было в это поверить.) Но я знал, что понравится императору, а что нет. Поэтому я просто повалял с дюжину обозников в пыли, вот и все. А потом, когда я раза три поймал за хвост его коня, то улучил момент и шепнул Августу: "Дай мне шанс! Я, Гай Юлий Вер Максимин, не стану калечить твоих гвардейцев. Я только покажу, что они есть в сравнении со мной!"
И великий Август Септимий дал мне мой шанс! Ха-ха!
Еще одна чаша опрокинулась на ладони легата, низвергнув содержимое в пропасть глотки. Максимин широко улыбнулся.
– Когда я покончил с ними, мои руки были сплошь покрыты серебряными запястьями [Серебряные запястья - малые военные награды в римской армии. Также как золоченые удила или упомянутая ниже витая золотая цепь. Часто перед битвой эти награды поднимали на специальных шестах, чтобы пробудить в легионерах доблесть. Или алчность.]. И богоравный Септимий подарил мне вот это!– Максимин подцепил пальцем витую цепь минимум в полкило весом.– Не за то, что я победил. Одного взгляда на меня достаточно, чтобы понять, кто победит. Нет, император почтил меня как человека, умеющего держать слово. Ни один из его преторианцев даже зуба не потерял. Вот так! А теперь я даю шанс тебе!– Командующий повернулся к Черепанову.– Я дам тебе кентурию! А это получше, чем серебро! Но чтобы не говорили, что я жаден - на!– он содрал с ручищи серебряный браслет и протянул Геннадию, - ну-ка примерь!
Подполковник примерил. В браслете легко поместились бы оба его запястья.
– Ха-ха!– гоготнул Максимин. Все прочие тоже изрядно развеселились. Черепанов поднатужился и согнул украшение. Теперь оно пришлось почти впору.
– Молодец!– одобрил Максимин.
Но он явно чего-то ждал от Черепанова.
Аптус пихнул Геннадия в бок.
– Благодари!– прошипел он.
Ну, это можно!
Геннадий взял со стола чашу.
– Я не предлагаю выпить за тот дуб...– Тут он спохватился и сделал поправку на специфику местных обрядов.– Нет, за тот кедр, из которого нарубят дров для погребального костра, в котором сгорит бренное тело великого Максимина Фракийца!
Наступила гробовая тишина. Даже слуги, наполнявшие чаши, замерли. И в этой мертвой тишине Черепанов спокойно продолжил:
– И я предлагаю выпить за другой кедр. На котором сейчас зреет орешек, из которого вырастет то дерево, из которого когда-нибудь нарубят гору дров для огромного костра, подобающего столь великому воину!
Соль тоста до большинства пирующих дошла не сразу. Но в конце концов дошла.
И была отмечена одобрительными возгласами.
А когда вопли стихли и чаши опустели, Максимин, приподнявшись, перегнулся через Плавта, ухватил Черепанова за плечо, подтянул его к себе и прошептал прямо в ухо:
– Плохой тост. Но я тебя прощаю, варвар. В последний раз. А сейчас слушай и запомни накрепко: моего погребального костра не будет! Никогда! Потому что я бессмертен!
Глава десятая,
В КОТОРОЙ ГОНОРИЙ ПЛАВТ СТАНОВИТСЯ СТАРШИМ КЕНТУРИОНОМ ОДИННАДЦАТОГО ЛЕГИОНА, А ГЕННАДИЙ ЧЕРЕПАНОВ - САМЫМ МЛАДШИМ КЕНТУРИОНОМ ПЕРВОГО ФРАКИЙСКОГО
Ночевали Плавт с Черепановым в палатке, любезно предоставленной кем-то из младших офицеров. Разбудила их труба.
В этот день Черепанов убедился, что этот протяжный гнусавый звук возвещает обо всех главных событиях лагеря: побудке, завтраке, смене стражи, обеде и так далее. Он убедился, что в этой армии тоже существует понятие "личного времени" [Время, когда военнослужащий может заниматься личными делами, например бриться.] и дневного распорядка. Кстати, первое, что сделал Плавт, продрав глаза, - отправился к орлу, аквиле легиона, хранившейся в отдельной палатке, и провел там минут пятнадцать. Потом проследовал к казначею и выколотил у того невыплаченное жалованье - с "полевыми" и "специальными" надбавками. Выколотил в прямом смысле. Черепанов, который ждал снаружи, не мог разобрать всего, о чем говорили Плавт и казначей, но звук плюхи услышал очень отчетливо. Легионер, который нес стражу снаружи, подмигнул Черепанову и ухмыльнулся.
Очень довольный, кентурион вылез из палатки.
– Пойдем, - сказал он Геннадию, похлопав по туго набитому кошельку. Приведем тебя в цивилизованный вид. Я плачу!
Спустя полчаса Черепанов убедился, что в лагере есть специалисты любого профиля: скорняки, парикмахеры, портные... Даже зубной протезист, который, изучив содержимое Плавтова рта, тут же взялся изготовить "мост". Из материала заказчика. Поглядев на "арсенал" местного зубодера, Черепанов искренне порадовался, что зубы у него в порядке. Зато бритье, вопреки ожиданию, доставило Геннадию только удовольствие. Местный парикмахер хоть и носил форму легионера (как, впрочем, и зубодер-протезист), дело свое знал: подстриг Геннадия и избавил от растительности на физиономии - быстро, безболезненно и при этом с невероятной скоростью выкладывая Плавту лагерные новости.
Закончив работу, парикмахер в калигах [Калиги - обувь римского легионера-пехотинца - полусапоги-полусандалии (в зависимости от климата, местности и времени года), на прочной подошве, подбитой гвоздями.] продемонстрировал Черепанову серебряное зеркало, в котором отразилась загорелая физиономия подполковника, не только не осунувшаяся от перенесенных испытаний, но даже чуток раздобревшая. Впрочем, кушали они с Плавтом в последнее время - дай Бог всякому!
– Ну вот, - удовлетворенно произнес Гонорий.– Теперь тебя не стыдно и людям показать.
В красной шерстяной рубахе, называемой туникой, коротких штанах со знакомым наименованием "браки" (брюки с браком, надо полагать), с шарфом на шее и калигами на ногах, бритый и стриженый Черепанов уже ничем не выделялся среди обитателей лагеря. Правда, его чисто славянский профиль мало походил на римский, но то же можно было сказать о большей части здешних солдатиков. Те, кто с презрением называл варварами всех, обитавших по ту сторону Дуная, по крови были отнюдь не римлянами-италийцами, а натуральными варварами: галлами, германцами, аланами...