— Фицджеральда мне позови… нет, лучше Трифона, Фицджеральд мне не нравится. Слишком постная рожа.

Последнюю фразу я договаривал в пустоту — Аглаю смело как веником. Только в щель приоткрытой двери высыпался заполошный перестук каблуков.

— Будем считать, что сработало, — хмыкнул я и вернулся к своему занятию.

Кстати, надо про отца Никодима разузнать поподробнее. Экзорцист мне не нужен. Сейчас мне нужно ограничить ночные перемещения Мишеньки.

Что произошло, догадаться несложно. Я уставал, как лошадь в каменоломне, и засыпал, не коснувшись подушки. Мелкий говнюк воспользовался ситуацией, и каким-то образом вернул контроль над телом. Тонкости ещё предстоит выяснять, но в целом суть проблемы понятна.

Я замазал холст вторым слоем, посмотрел с разных ракурсов — вроде не видно. На всякий случай глянул на просвет — тоже ничего. Оставалось надеяться, что рентгеновскими лучами моё творение просвечивать не будут.

— А назову-ка я эту картину «Смоляной квадрат», — осенило меня в порыве творческого вдохновения. — А что? Символично…

— Чего звал, барин?

По комнате прокатился густой бас, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

«Нет, мне положительно надо возвращать „Интуита“», — с досадой подумал я и, отложив кисть, поднял на Трифона донельзя недовольный взгляд. — Испугал, чёрт здоровый! Ты чего так подкрадываешься!?

— Дык, не подкрадываюсь… всегда так хожу, — пожал плечами верзила и повторил: — Дык звал-то чего?

— Скажи, дружище, ты можешь достать наручники? — спросил я.

— Эт, кандалы, что ль, ручные? — уточнил он. — Дык легко. Ща сбегаю в холодную, да принесу, которые поновее… Ну дык, чего? Нести?

— Да неси уже, дыг-дыг— передразнил его я.

Далеко эта холодная, близко — мне не известно, но Трифон обернулся приблизительно за десять минут. Я как раз успел отмыться, умыться и съесть завтрак.

— Вот, барин, такое пойдёт? — показал он что-то вроде наших полицейских наручников, только помассивнее и цепь подлиннее.

— Сейчас и проверим.

Я забрал у него оковы, примерил к балясине на кровати — подходило тик в тик. Трифон с неподдельным интересом следил за моими манипуляциями.

— Барин, эт, ты чего такое удумал? — подозрительно прищурился он.

— Ты тайны хранить умеешь? — я развернулся к нему и перешёл на доверительный тон.

— Отож, — громыхнул он, колыхнув бородищей. — Могила. Ты только растолкуй, чего надо хранить?

— Значит, слушай меня внимательно и запоминай. Вечером, как все улягутся, незаметно проберёшься сюда и прицепишь меня к кровати за руку. Ключ унесёшь. А по утру, спозаранку, вернёшься и отомкнёшь. Понял?

— Отож. Мы ж не пскопские, чего ж не понять, — важно кивнул он и тут же нахмурился. — Ток, я в толк не возьму, на кой ляд это те пригорюнилось?

— Хожу по ночам, — брякнул я первое, что пришло в голову. — Боюсь ногу сломать, Пётр Петрович тогда заругает.

— Ага, — выпятил губищу Трифон. — Дык давай я тя ща пристегну. Чего лишнего ноги топтать? Сапоги они, чать, не казённые.

— Пристегнёт он. А по нужде как ходить? Под себя?

— Эт да. Под себя, эт не дело, — с пониманием покивал он и тут же снова спросил: — А тайна-то в чём? Мож, лутше, наоборот, лекарю-то всё рассказать? Как на духу. Он, глядишь, и присоветует чего от твоей хворобы?

— Не хочу, чтобы маменька волновалась.

— Эт да. А мож…

— Трифон! — гаркнул я, теряя терпение, — Слушай сюда!

— Слушаю, вашбродь! — отрапортовал тот и вытянулся по стойке смирно.

— Вечером, как все лягут, придёшь незамеченным и прикуёшь меня к кровати. Утром, до света, отстегнёшь, — проговорил я, прожигая его взглядом удава, и одновременно активировал дар «Убеждение». — Уяснил?

— Так точно, вашбродь!

— И никому ни гу-гу.

— Как прикажете, вашбродь!

— Всё иди. И ключ смотри не потеряй, — крикнул я ему в спину и подумал. — «Из бывших военных, что ль?».

— Не сумлевайтесь, вашбродь, — прилетело из коридора.

«Надо к нему приглядеться, — подумал я и мстительно улыбнулся, вспомнив о Мишеньке. — Посмотрим, как ты теперь исхитришься».

— Как самочувствие дражайшего пациента?

В дверь вошёл Пётр Петрович со своим обычным приветствием и, как всегда, в прекрасном расположении духа. Ну ещё бы я был не дражайшим. Интересно, сколько ему маменька за меня отвалила? Очевидно, достаточно, чтобы он вот так улыбался в тридцать три зуба, двадцать четыре на семь.