— Слушай, Иоширо? Но ведь железный песок, он же грязный? Как он там внутри чистится-то? — призадумалась я, размышляя и разговаривая скорее сама с собой.

Я помнила про шлаки из курса химии, но вот только плохо. И я так думала, что у мальчишки с ней вообще беда, но он меня огорошил ответом.

— Так грязь становится жидкой и стекает на дно, а железо — оно мягкое, а не жидкое, и остается чуть выше. Вон там заслонку видишь? Ее открывают и всю эту грязь вынимают. А то, что пойдет на меч, оно выше, — пояснил он мне.

— Потрясающе, — выдохнула я.

— А то! — довольный произведенным впечатлением сказал парень.

Весь день так и происходило. Сыпали железный песок и уголь, а потом разбивали и убирали лишние примеси. В плавильне было жарко и грязно от летящего угля и железной пыли. Пришел Тамэ и попытался меня вытащить из плавильни. Я вышла с ним, но наотрез отказалась уходить. Я сообразила, что мне нужно делать, почувствовав сталь внутри печи. Огромное раскаленное вязкое ядро притягивало меня и манило. И я охотно отдавала ядру свою магию. Я готова была выйти и подышать, перекусить и, главное, попить воды, но не желала оставлять печь надолго одну. Тем более так я была уверена, что она точно не взорвется.

Тамэ нахмурился и спросил:

— Тебе это так важно?

Я кивнула.

— Хорошо. Я останусь с тобой, — вдруг постановил он.

Тамэ не просто остался, — он включился в работу. И подменял то одного то другого уставшего рабочего. Я смотрела на его обнаженный торс, виднеющийся в распахнутой рубахе, и облизывалась. Мне нужен этот мужчина с каждым днем всё больше.

Так продолжалось всю ночь.

На рассвете я вывалилась из плавильни и вместе с Тамэ смотрела, как восходит солнце. Я вымоталась и отдала много магии, но не жалела ни на минуту о времени, проведенном рядом с Тамэ в плавильне.

И вот сейчас, смотря на восход, понимала, что вот так, с каждым новым лучиком, и зарождается любовь…

*Я описала существующие сегодня виды бань в современной Японии. У меня сказка. А в сказке героиня может себе позволить ходить чистой. На самом деле гигиена не была в описываемое мной время на таком высоком уровне. Все это появилось несколько позже.

**Бива — японский струнный щипковый музыкальный инструмент. Бива появилась в результате адаптации китайского инструмента пипа, привезённого в Японию не позже VIII века. Самые распространённые виды бивы — сацума-бива и тикудзэн-бива, но первые получившие распространение в Японии разновидности бивы — гаку-бива.

Термин бива происходит от китайского слова «пипа» и объединяет ряд японских музыкальных инструментов лютневого семейства. Большинство жанров музыки для бивы — аккомпанирующие сказителям, однако имеется несколько чисто инструментальных жанров. На раннем этапе бива ассоциировалась с аристократией, буддийскими священнослужителями, самураями, и стала инструментом образованных молодых горожанок. Популярность бивы упала после окончания Второй мировой войны. Современные гейши исполняют традиционную музыку на Сямисэне — трёхструнный щипковый музыкальный инструмент с безладовым грифом и небольшим корпусом. Сямисэн звучит на мой взгляд гораздо интереснее и мелодичнее. Но он появился в Японии гораздо позднее описываемых мною событий.

Покидая луга,

что окутаны дымкой весенней,

гуси тянутся вдаль —

словно им милее селенья,

где цветов еще нет и в помине…

Автор Мацунага Тэйтоку — поэт и писатель раннего периода эпохи Токугава. Тэйтоку получил прекрасное классическое образование. Он был дружен с видными учеными-филологами своего времени и, возможно, под их влиянием занялся широкой просветительской деятельностью. В 1620 году в своём доме он открыл школу хайку — Тэйтоку-ха. При возникновении хайкай как серьезного поэтического жанра для него было характерно свободное использование так называемого хайгон, то есть разговорного стиля, составных слов, заимствованных из китайского языка, и других выражений, не допускавшихся ранее в поэтический лексикон. Однако Мацунага Тэйтоку преуспел в утверждении более консервативного и формалистического подхода к хайкай. Он выработал строгие правила их сочинения и старался придать им элегантность и эстетическое благородство придворной поэзии.

Перевод с японского А. А. Долина.

Мы с Тамэ, встретив вместе рассвет, вернулись в кузню, и ко мне тут же подбежал Джун. Он почтительно поклонился Тамэ, но мне глазами указал на печь.

Тамэ фыркнул и отошел к старшему мастеру, потрепав мальчишку по голове.

— Какой он, — восторженно протянул парнишка.

— Какая она, — восхищенно сказала я, глядя на печь.

Мы сказали это почти одновременно и весело рассмеялись.

Было видно, что мальчик очень устал. Мне все же, казалось, что такая нагрузка не для подростковых плечиков, но видя, как он трудится, как восторженно ловит каждое слово или взгляд мастера, я понимала, что не следует мне в это вмешиваться.

— Татара*, — понимая мое восхищение, протянул паренек, махнув рукой на печь. — И скоро будут ее разбивать.

— Что? Как разбивать**? — забеспокоилась я.

— По-другому не извлечь из нее готовую сталь, — равнодушно сказал парень, но видя мое расстроенное выражение лица, поспешно добавил, — Ты не волнуйся! Мы ее восстановим. Достанем сталь и восстановим.