Прислужницы провели ее через сад в флигель Кьяна. Уже смеркалось – по всему выходило, что девушка провела в купальне несколько часов. Вернулся ли ее муж от Императора, вернулся ли он вообще? А вдруг его и вовсе казнили или бросили в тюрьму? Отчего же ей не пришло в голову, что, пока она развлекалась, он жизнью рисковал? С отчаянно колотящимся сердцем, путаясь в длинных полах своего одеяния, не замечая даже, что халаты ей все же узковаты в бедрах, и оттого распахиваются, обнажая ноги, она влетела в комнаты, с облегчением убеждаясь, что Кьян там. Катаец сидел спокойно на полу и выглядел умиротворенным и веселым. Пожалуй, даже слишком веселым. И он-то сразу заметил и ее ноги, и встревоженный вид.

– Что случилось, Колючка? – насторожился он. – Обидел кто?

На женской половине дворца, куда он ее отправил в купальни, напугать ее никто не мог, но он знал ее острый язык и скандальный характер. Она могла найти неприятности даже там, где их никто не терял. Но Лили в очередной раз удивила его, буквально упав рядом с ним на колени и ухватив за руку.

– С тобой всё в порядке? – взволнованно спрашивала она. – Как прошла встреча? Этот старый хрен ничего тебе не сделал?

– Ци, ты волновалась за меня? – удивился Кьян.

Это было для него внове. За него никогда никто не волновался, разве что еще Максимилиан и немного Аяз, но все равно – не так. Никто не смотрел такими глазами, никто не давал права на ошибку. И мать, и дед – единственные когда-то близкие люди – всегда чего-то от него требовали, всегда были чем-то недовольны, в чем-то его обвиняли. Только Лили смотрела так, будто ей ничего не нужно, кроме него самого.

Он осторожно обнял ее, привлек к себе, уткнулся в пахнущие цветами волосы, скользя ладонями по скользкому шелку халата и развлекаясь тем, что собирал его в складки, а Лили взахлеб говорила ему о том, что никакой плесневелый хрен и старый дурак не имел права его, Кьяна, оскорблять – она ведь видела его мать, а уж Император и подавно в словах не осторожничал, правда? Ли почти не слушал ее – куда больше его сейчас интересовали девичьи округлые коленки, которые было так приятно трогать. Она еще что-то говорила, но Ли уже целовал ее шею, пьянея от собственной смелости. Он вдруг понял, что никогда в жизни не хотел так сильно ни одну женщину, ни от одной не терял голову, а сейчас ему вообще было плевать и на мать, и на Императора, и на весь Катай в целом, а когда он вдруг обнаружил, что под шелком халата скрывается только шелк женской кожи и ничего больше, его просто затрясло от предвкушения.

Но Лили осторожно убирала его руки и заглядывала в глаза жалобно:

– Кьян, я всё еще голодная. Очень. Здесь женщин вообще не кормят, да?

Он выдохнул разочарованно, прикрыл глаза, пытаясь обуздать свои желания, и грустно хмыкнул:

– Наверное, не кормят. Женщина же как бабочка – должна питаться нектаром с цветов.

– А я мяса хочу, – пробубнила Лили. – Я ж степнячка.

Он поднялся, кивнув:

– Сейчас я распоряжусь.

Несмотря на то, что Кьян был, пожалуй, самым последним из внуков Императора, всё же он был власть имеющим, одним из хозяев – и командовал здесь совершенно естественно, даже не задумываясь о том, что его могут ослушаться. Он ударил в небольшой гонг, висевший на крыльце его флигеля, и тут же примчался невысокий слуга и часто закивал, выслушивая его распоряжения.

– Ноги прикрой, – ревниво велел Ли жене, которая всё еще сидела на полу, улыбаясь. Он не хотел, чтобы кто-то, кроме него, видел его женщину такой.

Лили насмешливо приподняла черные брови, но послушно поднялась, запахнула плотнее халат и встала у окна, наблюдая, как слуги торопливо вносят в комнату множество тарелочек, мисочек и чашек. Невысокий столик был заставлен так плотно, что даже бронзовый плоский чайник поставили уже на пол.

– Иди сюда, – позвал ее Кьян, когда закрыл дверь за последним из слуг. – Сядь здесь.

– Что это ты задумал? – спросила недоверчиво девушка, повинуясь движениям его рук и опускаясь на пол.

– Я буду тебя кормить, – по-мальчишечьи улыбнулся он. Его опьянение Лилианой так и не прошло, превратившись в какой-то хмельной задор. – Мясо, говоришь?

Он подцепил пальцами небольшой кусок жареной курицы, макнул его в соус и поднес к ее губам. Она смотрела изумленно и растерянно, но рот все же приоткрыла и осторожно приняла еду, едва касаясь его пальцев. Прожевала, прищурилась и потребовала почти капризно:

– Еще! И я хочу вон тот розовый соус!

– Он сладкий.

– Я люблю сладкое.

Кьян кивнул и поднес к ее рту следующий кусочек. На этот раз девушка так не осторожничала, слегка прихватывая его палец мягкими губами и награждая новой порцией дрожи.

Из его рук Лили нравилось всё: и мясо, и ненавистная рыба, и непонятные кисло-сладкие жареные овощи, и даже несоленый рис, который вдруг рассыпался в его пальцах, но она все равно собрала всё до последней рисинки губами, не замечая его напряженного вида и почти зажмуренных глаз. Нежное бледно-зеленое пирожное и вовсе таяло и стекало каплями, и девушка языком облизывала его пальцы, совершенно не смущаясь.

Кьян едва мог дышать. Он и жалел, что задумал эту игру, и наслаждался каждым ее мгновением. Он не понимал реакции своего тела, видел, что и она ничего не понимает, не догадывается, что с ним творится, но остановиться ни за что бы не согласился.

Лилиана же, нахмурившись и надув губы, заявляла, что всё это не честно, что теперь она будет его кормить.

– Я не голоден, Ци, – замотал головой Кьян. – Я перекусил.

В действительности он даже представить себе не мог, что кусок полезет ему в горло, но девушка не слушала его и уже подносила к его рту кусочек мяса. Когда влажный горячий язык прошелся по ее пальцам, Лили даже руку попыталась отдернуть – настолько неожиданным было ощущение пронзившей ее живот молнии. Но мужчина ей не позволил, целуя и остальные пальцы, и ладонь, и тонкое запястье. Он уже хотел закончить эти игры, но девушка всё же вырвала руку, подхватила уже подтаявшее и растекающееся пирожное и нарочно размазала его по губам Кьяна, а потом принялась его слизывать. Он же в отместку распустил пояс ее халата и плюхнул сладкую массу ей на ключицы, не торопясь ловить стекающие на грудь капли.