Он сразу же ощутил себя беспомощным, но показывать слабость было нельзя. Ли поудобнее перехватывал катану и принимал боевую стойку, оглушенный шумом крови в ушах, не видя, что оставшиеся в живых повстанцы медленно опускаются перед ним на колени. Только Цань Мо остался стоять на ногах. Он не принимал участия в этой нелепой битве. Уже один вид водяного дракона там, где нет воды, привел его в смятение, поэтому он отступил, пытаясь понять, как так случилось. И когда Лилиана упала, а дракон под Ли немедленно рассыпался на капли воды, ренегат понял, что вообще происходит.

Его люди признавали за чужаком силу, склонялись перед ним, а Цань Мо лихорадочно соображал, как быть дальше. Предавать ему не впервой; когда-то он был командующим императорской армии. Сейчас он смиренно склонял колено и голову перед погонщиком, но знал, что непременно убьет его; а может и не убьет, но женщину его заберет точно.

Ли кивнул им, спокойно убирая в ножны окровавленную катану, и приказал, радуясь, что голос не срывается:

– Убитых и раненых подберите. Нельзя их оставлять.

Сам он не без трепета поворачивался к остатками войска спиной, на которой вдруг стали дергаться мышцы, буквально ощущая, как ему в спину летит кинжал или стрела, и быстро пошел к Лилиане. Девушка была без сознания, и руки ледяные, но в себя пришла быстро.

– Прости, – прошептала она. – Дракон – это для меня очень тяжело получилось. Я не справилась. Я тебя подвела.

– Ты молодец, – прошептал катаец, поднимая ее на руки. – Мы победили.

Прибыв в лагерь повстанцев, Ли понял, что у ренегата проблемы. Народу стало там вдвое меньше, и, судя по довольной улыбке Линь Ора, это была заслуга союзников Кьяна Ли. Кажется, он (или его сопровождающие) сумел убедить кого-то из повстанцев вернуться в свои дома. Для людей, конечно, это была несомненная польза, а вот для Цань Мо – просто катастрофа.

Он злился на свое положение. По всему лагерю пронесся слух, что Кьян Ли Оберлинг победил полусотню отменных бойцов в одиночку, с помощью одной только невысокой девушки, которая была внучкой того самого Оберлинга, чью статую и по сей день украшали цветами и разноцветными лентами. Разве это было не чудо? А кроме того, сам Кьян Ли был внуком Императора, и ходили даже слухи, что Император назвал его своим преемником. Никто в это не верил, но все же, раз так говорили, значит, было отчего, правда? Значит, этот высокий долговязый мужчина с серьезными желтыми глазами и в самом деле сможет решить все проблемы, тем более он что-то втолковывал Цань Мо про шахты и рудники и рьяно доказывал, что если воевать – то сейчас, чтобы до весны Вейн был взят. Нельзя еще год не пахать и не сеять. Голод будет страшный.

Ренегату на голод было плевать. Помрут крестьяне – еще и лучше. Можно их земли будет раздать верным людям. К тому же, если вытребовать у Галлии продовольственную помощь, к примеру, в обмен на эти самые рудники, о которых твердил сумасшедший полукровка, Цань Мо предстанет не захватчиком, а добродетелем. Всё, что ему сейчас было нужно – это как-то убрать влияние этого выскочки, а еще… а еще он хотел женщину, которая принадлежала другому.

Он бросил руны, ему выпал «Разлад»: нельзя исправить ход событий, не исправив разлад в своей душе. Но это его не устроило, он бросал еще; на третий раз, наконец, выпала «Невеста» – в новом деле, прежде чем действовать, нужно как следует осмотреться. Ренегат знал, что он не прав, но достаточным терпением он никогда не обладал. Он привык добиваться всего, чего хотел, силой, и теперь не сомневался в успехе. В конце концов, армия пока еще подчинялась ему. Поэтому он просто приказал двоим своим солдатам схватить Кьяна Ли и привести его в дом, куда он позвал и Лилиану.

Девушка идти не хотела, но он настоял, сказав, что от этого зависит жизнь ее супруга. Так она вперед него побежала в хижину и ахнула, увидев проиходящее.

– Или ты будешь моей, или он умрет, – заявил Цань Мо, делая знак своим людям.

Кьяну заломили руки за спину, швырнув его на колени. Из разбитой губы сочилась кровь. Он смотрел на жену твердо и спокойно, явно уверенный в том, что с ним не случится ничего страшного, но Лили не верила ему и бледнела. Она перевела взгляд на ренегата. Тот махнул рукой, и один из верзил ударил худого катайца ногой в живот. Кьян согнулся, тяжело выдохнув, но даже не вскрикнул.

– Я буду твоей, – прошептала девушка, прикусив губу так сильно, что почувствовала привкус крови. – Если ты пообещаешь, что не тронешь больше моего мужа.

– Лили, нет, – спокойно и ровно, как будто он все еще был хозяином положения, сказал Кьян. – Ты не сделаешь этого. Я запрещаю.

Еще один удар ногой в бок будто плетью стегнул замершую Лилиану.

– Мне взять что-нибудь потяжелее? – весело спросил ренегат, понимая, что победил. – Я могу.

– Не надо, – шептала Лили белыми губами. – Я буду твоей.

– Нет, – холодно говорил Кьян, пристально глядя ей в лицо горящими золотыми глазами. – Ты моя женщина. Не смей.

Но девушка уже делала шаг к Цань Мо и вкладывала дрожащие пальчики в большую ладонь ренегата. Те самые пальчики, которые еще вчера ласково водили по лицу Ли. Нежные белые пальцы, которые так приятно было ловить губами. «Мое», – хотелось рычать катайцу. Он знал, что легко справится с этими двумя, что Цань Мо ничего не успеет сделать его Колючке, разве что напугать немного, но ему страстно хотелось, чтобы она хоть раз в жизни послушалась его. Конечно, глупая Ци не верит в своего мужа, хотя и видела его в бою. Конечно, она считает, что спасает его. Дура. Ренегат его не убьет. Он скотина, но не идиот. Кьян Ли Оберлинг нужен ему как символ. Даже не покалечит, так, поиграет с ним. А боль Ли мог стерпеть любую, он с детства умел отключаться от нее. А вот от того, что она послушно уходит с Цань Мо и даже не опускает голову, а наоборот, горделиво вскидывает подбородок, словно императрица, словно это не мужчина уводит ее, а она увлекает его за собой, в груди болело так, что впору было взвыть.