Старший склонил голову, наблюдая за утомившимся братом. Весь день Аластер откладывал досуг с Эфи, но после обеда тот все-таки сумел его уговорить и они провели вместе весь вечер. Мальчишка силился погрузить его в мир собственных фантазий, что был наполнен наивным героизмом и ожесточенными боями. Юноша был безмерно рад, что его брат лишь играет войну, не участвуя в ней, и тщетно надеялся, что для него это навсегда останется лишь игрой.

— Смотри, — подал голос младший, указывая пальчиком на одно из облаков. — Я вижу кролика… Вон там уши, — он повёл рукой, описывая невидимую линию заметного лишь ему рисунка. — А вон там голова. А ты что видишь?

Улыбнувшись, Аластер даже не отвёл взора от брата:

— А я вижу червяка.

— Где? — Эфи подскочил, оседая, и стал с интересом всматриваться в небо.

Старший лишь снова рассмеялся, приподнялся на локте и ткнул двумя сложенными пальцами брата в ребро.

— Вот же он!

Задохнувшись от возмущения, Эфи тут же вспыхнул и сердито стукнул брата по руке.

— Дурак! — он поднялся, хмурясь из-за громкого смеха брата. — Я вообще-то тебя победил, понял?! Я тебя уронил! А я младше! И почему папа считает тебя таким сильным?.. — он опустил взгляд, задумавшись, но снова тут же вспыхнул. — Я из-за тебя всю одежду испачкал! — недовольно пожаловался мальчик, пытаясь стереть едкие зелёные разводы с белоснежной ткани. — Папа будет ругаться…

Смех Аластера медленно потух, когда он понял, сколько испуга прозвучало в этой короткой фразе. Да, их отец ругался так, что слышала вся округа. Он считал, что это славно, когда все подчиненные, жена и дети в страхе, а сын никогда не спорил с ним, но сейчас эта печаль брата так уколола его. Он попытался вернуть на лицо улыбку, чтобы подбодрить мальчишку.

— Не волнуйся, трусишка, — он сел, притягивая к себе брата. — Мы с мамой тебя защитим.

Эфи послушно наклонился под давлением руки старшего, утыкаясь носом в его плечо.

— Дети! — послышался окрик гувернера. — Дети, ужинать!

— Ох, — обиженно замычал младший, поглубже зарываясь лицом в одежду брата. — Не хочу никуда идти…

Усмехнувшись, Аластер перехватил брата удобнее, чтобы тут же перекинуть его себе через плечо.

— Тогда я тебя донесу! — старший поднялся, крепко удерживая брата.

— Пусти! — возмутился тот, принимаясь колотить первого по спине. — Пусти, я уже большой!

Снова рассмеявшись, юноша сжалился над гордостью мальчика и опустил его на ноги, оправляя одежду. Замерев, он снова всмотрелся в детские черты лица, что почти отражали материнское.

— Сопляк, — беззлобно протянул он, коротко щелкнул его по носу и устремился в сторону дома.

— Я не сопляк! — крикнул Эфингем ему в спину, спеша догнать. — Ты вообще помнишь, сколько мне завтра исполняется?!

— Ох, дай-ка подумать, — Аластер приложил палец к губам, изображая активное размышление. — Пять лет?

— Нет! — Эфи сердито толкнул его в бедро, заставляя покачнуться и снова засмеяться. — Десять! Завтра мой первый юбилей, — гордо произнёс он, игнорируя новый приступ хохота брата.

— Раз так, то ты и вправду совсем большой, — согласился старший, укладывая ладонь на плечо мальчика.

— А что мы завтра будем делать, Ал? — он потянул брата за рукав, тут же забывая, что секунду назад пытался обижаться. — Ты что-нибудь придумал, да? Что-нибудь интересное?

— Ещё как! — тот улыбнулся еще шире, чем прежде, вспоминая, сколь грандиозные планы он строил на грядущий день.

— Мне понравится?! — с азартом воскликнул мальчик.

— Я уверен, — Аластер кивнул ему и собственным мыслям. — Я думаю, что ты уж можешь начинать радоваться.

— Ура! — воскликнул он, резко пускаясь в бег, прямо навстречу к встревоженной гувернантке. Эфингем ещё что-то кричал, но Аластер не слушал его, утопая в идеях о завтрашнем дне.

Он не думал, что можно желать наступление какого-либо дня так сильно, как он желал этого сейчас. Юноша был готов считать каждую секунду, умоляя часы хотя бы немного ускорить свой ход, чтобы как можно скорее услышать заветные двенадцать гудков.

Войдя в дом за братом, Ал тут же скинул обувь, отставляя её в сторону и проходя босыми ногами в центр зала. Он обернулся на короткий скрип, что донёсся из смежного помещения, куда тут же устремился Эфи.

— Мама! — воскликнул он, кидаясь к матери в объятия.

Молодая женщина охнула, укладывая руки на широкие подлокотники скрипучего инвалидного кресла, на котором сидела. Её лицо, когда-то столь красивое, было искажено утомленностью и болезнью, что ела её каждый час. Элизабет Цепеш стала плохеть после вторых родов. Многие винили в этом наследственность, иные косились на жесткого мужа, а третьи и вовсе шептались про младшего Цепеша.

— Мама, а я победил! — похвастался Эфингем, хватая мать за руки. — Мы сражались, и я победил его!