Под грохот крыши, по которой долбило магическим штормом, юный Ленский просидел в гостиной и все старался придумать себе хоть какое-то занятие.

Нет, больше никаких шахмат и душеспасительных книг! В библиотеке, которую он уже успел обследовать, этого богатства было дохрена. В дальнем уголке ему удалось найти только книгу с заголовком «Дом леденящего ужаса». Увы, страницы из нее были наполовину вырваны, и Лев сунул ее обратно.

— Интересно, чем сейчас занимаются ребята, — вздохнул он, украдкой потягивая вино. — Веселятся до упаду, наверное… Эх, тоже что ли записаться в ШИИР…

Увы, в первый день дядя отказался принять своего нашкодившего племянника. А вот зато следующим утром…

— Где он?! Приведите его ко мне!!!

Следом раздался сухой кашель, и Леву подумалось, что оказаться снаружи во время Поветрия не такая уж плохая идея.

Он готов был выдержать все, что угодно — даже вновь оказаться верхом на том чуде-кентавре или еще раз посмотреть в стволы расстрельной команды.

Да хоть на виселицу. Лишь бы не выслушивать нотации. Но делать нечего, и Лев, махнув стопарик для храбрости, в сопровождении дворецкого направился на поклон к дяде.

— Жаль, не взял с собой хороший коньяк… — пробурчал он себе под нос, когда откуда-то снова послышалось старческое брюзжание.

Пока они поднимались по лестнице, на глаза виконту попался портрет дорогого дядюшки. Со стены на входящих смотрел черноволосый красавец с залихватски закрученными усами.

Ох, наверное, старый портрет…

И да, он действительно оказался весьма стар. И портрет, и сам Филипп Михайлович Ленский. Дядя встретил племянника в своем кабинете будучи очень толстым, измотанным, прикованным к инвалидному креслу стариком.

Одни черные глаза сверкали молодой злобой. При виде Льва огромная телесная масса заколыхалась и прохрипела:

— Явился… Каков!

Лишь немощь и огромный вес помешали ему коршуном набросился на опального юношу. От хриплого баса Ленского-старшего задрожали стены, и кто знает, что терзало дом сильнее — то ли от ярость дяди, то ли гнев вчерашних Поветрий?

— И нет, не смей приводить меня в пример! — грозил Филипп Михайлович пальцем. — Мы боролись с деспотизмом Старика, и за это меня сослали сюда двадцать лет назад, а ты-то! Ты-то куда?! Деспот давно в могиле!

Юный Ленский угрюмо молчал и массировал до сих пор ноющие запястья.

Наручники больше не натирали ему кожу, и виконту было официально разрешено перемещаться везде в пределах Шардинска. Однако в закрытом купе, под охраной гвардейца и с цепями на руках он чувствовал себя куда свободней…

— Что же ты молчишь?! — вырвал его из мыслей родственный окрик.

Лев вздохнул:

— Как будто сын деспота чем-то лучше…

— Еще как лучше! — снова загремел дядя. — Ты еще жив!

— И ты тоже.

— Ненадолго, — тяжело вздохнул Филипп Михайлович и вновь зашелся в сухом кашле.

Придя в себя, он заговорил дрожащим шепотом:

— Тогда меня оставили в живых, ибо не смогли доказать мое прямое участие в заговоре. Будь я чуть ближе к боевой организации, и не сносить мне головы. Ты — дело другое! Вашу шайку взяли с поличным, балбесы!

Лев только фыркнул. Их явочную квартиру просто сдали. Какая-то крыса постаралась, и основной актив взяли одним махом. Остальных перещелкали по одному.

— Ты был будущим Ленских в Петербурге! — вновь загрохотал Филипп Михайлович, — ты мог выслужиться, и я бы получил полное прощение! Однако ты решил подтвердить, что наш род неуправляем! Что Ленские — все сплошь изменники, и теперь…

Дядя глубоко вздохнул, чтобы разразиться еще более громкой тирадой, но снова его скрутил кашель. Племянник молча смотрел в окно.

Было раннее утро. Неужели и этот день ему предстоит провести взаперти, слушая упреки от такого же ссыльного?

— А что отец? — вдруг спросил дядя.

— Захворал. Давай не будем о нем…

— А о чем же ты хочешь поговорить с родным дядюшкой? — хмыкнул Филипп Михайлович. — Хочешь поговорить о твоем будущем? Что ж, всех прибывших в Шардинск — что по своей воле, что помимо нее — ждет весьма интересное будущее… И тебя с кузиной в особенности. Надеюсь, ты будешь куда смышленей, чем твой покойный кузен. Слушай и запоминай — Таврино, это все что тебя должно волновать.

— А я вам говорю, что он пусть и гремлин, но… не совсем, — сказал я.