Шрифт:
– Он, хотя бы, способен чего-то хотеть! Добиваться, пусть и не честно! А ты, Лавиль? Ты мечешься в поисках баб, как бездомный пёс по помойкам! Хватаешь, что попадётся...
Он побелел от ярости:
– Молчи!
Нел не затыкалась:
– Что? Это звучит, конечно, не так приятно, как когда проделываешь всё это... Ты и раньше был не идеал, а сейчас и вовсе... Подзаборыш!
Нел выкрикнула это страшное оскорбление. Испугалась. Похоже, она перегнула. И тут же решила: плевать! Лавиль заревел:
– Молчать!
Она села даже на кровати. Ярость придала сил. Зарычала:
– Не тебе осуждать меня, Лавиль! Никому из вас! А ты и вовсе ведёшь себя с лета как тот самый подзаборыш!
Издевательски улыбнулась, наклонившись к Лавилю ближе:
– Как думаешь, как скоро Виллис сам разорвёт эту "помолвку", если я начну вести себя так, как ты?
– Не посмеешь!- рявкнул Лавиль.
Нел веселилась:
– А кто помешает мне? Поверь, не найдётся такого! Семья моя только рада будет, если я сниму, наконец, аскезу! А Виллис, похоже, не таких широких взглядов!..
– Он убьёт тебя!
– Ха! Пусть попробует!..
И тут же сменила тон. С колючего и ехидного на томный. Как в опере:
– И вся ваша любовь, дормерцы!.. Похоть и ревность, в его случае! А ты, декан, и того не испытываешь. Но ты молодец! Хотя бы честен с самим собой и с другими... Голая, ничем не прикрытая похоть! И равнодушие! Тебя осуждают за это. Но, как по мне, так это лучше. Честнее. Ты не обманываешь никого. А он...
Лавиль, бледный от ярости, защитил вдруг друга. Пробормотал:
– И он, думаю, не обманывал тебя, Нел. И не планировал. Он просто повёл себя так, как привык. Сделал всё, чтобы он, а не кто-нибудь другой получил тебя... Это инстинкты, Нел... Воины и сильные маги так и действуют. Нахрапом. Нельзя в жизни быть одним, а в любви или в постели другим. Он просто такой. Прости его... Ты обманулась тем, какой он был после ранения...
Нел "пыхнула", как порох:
– Я не обманываюсь, Лавиль! Я вижу суть вещей! В нём есть всё это. Доброта, благородство, нежность. В каждом есть... В нём даже больше, чем во многих других. И я обращалась именно к "тому" ему, когда была с ним. "Его" утешала и ободряла. С "ним" дружила и смеялась. "Он" слышал меня. И потому исцелялся этот уродский шрам, который не смогли вылечить вы, лекари. Внутренняя красота выдавливала, замещала уродство! И он сиял. Ты же видел? Не мог не видеть! Ты и другие!.. Все вы видели!.. А он взял и выбрал... Быть дормерцем!..
Нел почти заплакала. Лавиль потрясённо кивнул. Конечно, он видел! Диву давался! И не мог найти никакого объяснения этому чуду... А чудо вот оно: сидит в его постели в смешной пижаме, которую он купил ей. Ещё тогда, зимой... И глаза этого чуда наливаются чистейшей зеленью, мягко сияют в полумраке комнаты.
– Как же это красиво! Невероятно красиво!
Лавиль потрясённо смотрел на неё. И дела ему не было до того, что кровь её проявила себя так явно. Что она, безусловно, знатная эльфийка, по этой самой крови. Не было дела, что кровь эта, в сочетании с "желанием ведающих", сумела почти полностью исцелить ранение, которое исцелить невозможно...
Ему было плевать и на нестабильность. И мысли не возникло вырубить её. Какая нестабильность?.. Она просто оскорблена в лучших чувствах! Бедняжка! Имеет право обижаться. Дормерцы они такие: властные и жестокие. Как эльфы легкомысленные и поверхностные.
Он смотрел в её невероятно прозрачные глаза и испытывал чистейший, искренний восторг. Красиво! Честно! И он тоже был честен с ней. Не смог не быть. Прошептал покаянно:
– Прости нас. Пожалуйста! Мы такие и есть!.. Виллис дормерец. Они все такие: берут, что пожелают. И не умеют оглядываться на других.
Запнулся. Но, через силу, продолжил так же честно:
– Я ещё хуже. Наверное, те, кто издеваются надо мной, правы. Хоть мать и не признаётся, что там было в нашей семье... Думаю, я и есть эльфийский смесок. Больше, чем получились мои сёстры... А сидхе они только такие и есть. Легкомысленные, как я... И легко вступают в связи... Просто из-за скуки... Или оттого, что ищут облегчение от чего-то...
Нел расхохоталась...
Глава 15.
Нел расхохоталась просто гомерически. Лавиль потрясённо моргнул. Он тут душу распахнул и исповедуется в самом постыдном, а она хохочет! Да ещё так глумливо!
Помолчал, обиженно. Подождал, когда насмешница увидит и задумается... Она так и смеялась. Будто это была самая лучшая шутка, какую только можно себе вообразить. Тогда он буркнул осуждающе:
– Рад, что повеселил!
Она даже покивала: да-да, повеселил! И тогда Лавиль не выдержал. Спросил желчно и сварливо:
– Может быть, просветишь меня, что такого я сказал?