Вместе с подонками-магами полегли и обычные пехотинцы. Тысячи, наверное, полторы. В центре их строя появилась зияющая дыра, а земля, где они стояли, сплавилась до стеклянного состояния.

Тем, кто находился вне эпицентра подрыва, досталось тоже неплохо. Насколько серьёзно, не знаю, но иллюзию и магозащиту с этих отрядов смело подчистую, а вопли разбегающихся бойцов и ржание мечущихся в дыму лошадей были слышны от наших позиций совершенно отчётливо.

Жаль, что подобная участь постигла не всё имперское войско. Пехотные фланги и большая часть кавалерии у них сохранились, управление армией командование не утратило, численный перевес оставался — примерно четырнадцать тысяч против наших шести.

Восстанавливать мороки над полками и эскадронами выжившие маги не стали, а вот защитные сферы снова начали появляться то тут, то там. В нашу сторону никто больше не стрелял. Ошибка обошлась командирам имперцев безумно дорого. Надеяться, что они её повторят, было глупо, но воспользоваться приключившейся после взрыва неразберихой — упускать этот шанс было б ещё глупее.

Пока вражеское начальство наводило порядок в войсках, на их растянувшиеся ряды налетели два наших конных отряда и закрутили перед кое-как организовавшимися копьеносцами привычную «карусель». Солдаты противника, получив стрелу в грудь, в живот или в ногу, вываливались из строя один за другим, и постепенно вся масса противника начала отступать, шаг за шагом, расходясь в стороны, оголяя фланги и подставляя бока под удары копий.

Увы, но воспользоваться по максимуму внезапно полученным преимуществом мы не успели. Противник бросил на помощь своим отступающим пехотинцам тяжёлую кавалерию. Всадники, облачённые в стальные кирасы, заполнили образовавшиеся прорехи, а затем попытались слитно ударить по нашим конникам. Испытывать судьбу подопечные Аршафа не стали. Закинув луки за спины, они обратились в притворное бегство. Имперцы рванули следом и угодили в ловушку.

Наши конные лучники лихо пронеслись между выдвинутыми вперёд «вагенбургами» и растеклись по флангам, чтобы перегруппироваться. Тылы обеих «гуляй-крепостей» защищали ощетинившиеся копьями сотни, выстроенные по типу испанских терций, только без огнестрела внутри. Вместо мушкетов и пушек наши «терции» применяли в этом бою арбалеты и луки плюс магию, рунную и «обычную».

Что любопытно, использовать против нас атакующие заклинания имперцы теперь опасались. После того кошмара, что они пережили, получив хорошую плюшечку от иммунного, прыгать с размаху на те же грабли — таких дураков среди вражеских чародеев не находилось. В разгорающемся мало-помалу сражении враг явно решил положиться на грубую силу и численный перевес, не забывая, впрочем, прикрывать защитными сферами подходящие к месту схватки резервы.

Имперские конники, бросившись вслед за нашими, сперва предсказуемо угодили под перекрёстный огонь двух «вагенбургов», а после, не менее предсказуемо, разбились, как волны о волнолом, об ощетинившиеся копьями «терции». Дальше пошло натуральное избиение младенцев. «Кирасиров» врага стаскивали с коней крючьями, рубили и кололи алебардами, расстреливали в упор из луков и арбалетов, угощали огнешарами… Попытка обтечь один из «гуляй-городов» с другой стороны привела к лобовой сшибке нашей «вороньей стаи» и «конного клина» имперцев. При поддержке прячущихся за повозками лучников, наши всё-таки взяли в этом побоище верх. В результате чего «кирасиры», потеряв не меньше двух сотен ранеными и убитыми, позорно ретировались.

Чтобы не допустить окончательного разгрома собственной конницы, командиры имперцев двинули в бой пехоту. Их сотни одна за другой наваливались на наши «деревянные крепости» с фронта, давая своим «кирасирам», зажатым в узеньком коридоре между повозками, возможность отойти и перегруппироваться, а затем попытаться снова атаковать прикрытые щитами «телеги».

В итоге, противник накатывался на нас даже не волнами, а одной плотной массой, угрожая если не взять, то попросту продавить своими телами линию «вагенбургов».

В какой-то момент им это почти удалось. На левом фланге сражения. Как-то сумев оттеснить от повозок ближайшую «терцию», сразу четыре сотни вражеских пехотинцев вдруг оказались перед ослабленным (по численности защитников) звеном «гуляй-города», которым командовал Хруст. Подмога подойти не успела. Что уж там приключилось, фиг знает — то ли кому-то удалось проскочить понизу, между колёс, то ли крепления одного из щитов не выдержали — но одна из повозок неожиданно накренилась, а затем рухнула с подломленной осью, похоронив под собой нескольких наших бойцов.

В ту же секунду вражеские солдаты хлынули через лишившуюся защитников баррикаду внутрь «вагенбурга». Мгновенно их остановить не смогли, и они сразу же принялись расцеплять соседние с упавшей повозки. Так что когда у них на пути встали десятка четыре копейщиков и алебардистов, пролом в «вагенбурге» расширился ещё на одну сдвинутую с дороги «телегу».

Подсказать дерущимся за проломом парням, что им делать, я со своего места не мог, как не мог и отправить туда резервы (их просто не было). Я мог только пожелать им удачи (тревожный сигнал в виде взвившейся в небо парочки файерболов алого цвета они уже дали) и, сжав кулаки, ждать, чем закончится этот прорыв.

Хруст, как я видел, сражался в первом ряду, ловко отмахиваясь от противников укороченной глефой. Перед ним дважды, отражая чужие удары, вспыхивала призрачная зашита, и дважды чужие удары, пусть вскользь, но всё-таки доходили до цели.

Спустя полминуты наши наконец-то сообразили, как действовать. Внутри «гуляй-города» стояло аж шесть резервных повозок. Ещё перед боем я, поддержанный Туром, попенял Хрусту, что, мол, негоже оставлять их так много, что для непредвиденных случаев хватит и трёх. К счастью, молотобоец настоял на своём. И, как теперь выяснилось, был совершенно прав.