Высокий борт колодца отрезал свечение вечернего неба, харвер висел на стене в тени; кабину заполнял призрачный синеватый полумрак — ещё горели мониторы, густо оплетённые зеленью. Зелень заняла весь объём помещения, как живая пена, колыхалась в воздухе — то ли моховая паутина, то ли сети водорослей, то ли пух из плесени. Митя погрузился в мягкую и влажную прохладу. Он даже не понял, попал ли на водительское кресло: его держало как в гамаке, как на зыбкой перине. И он наконец ослабил волю. Он ведь дошёл до конца своего человеческого пути.

Это было блаженством — тихо растворяться в огромной жизни, сохраняя себя лишь настолько, насколько хотелось. Чужая вегетация впитывала его в себя — и становилась его собственной. Не испытывая ни страха, ни отторжения, Митя ощущал, как его почти неосязаемо оплетает, опутывает и окутывает что-то невесомое и всесильное, будто магнитное поле. Оно проникает в тело, подключается к нервам, снимая боль, сшивает его с миром, пусть и не так, как он привык. Что-то в нём размывается, тает — то, что было неважным; рисунок его взаимосвязей с окружающим разбегается и ветвится, словно изморозь на окнах; но что-то в нём и остаётся неизменным — то, без чего нельзя.

В нём оставалась горечь. Горечь за Серёгу. Иррациональное сожаление — ведь Серёга не был ему братом ни физически, ни ментально. И тем не менее что-то странное ведь соединило их накрепко… Однако Серёга не осмелился сделать самый главный шаг, не решился уйти — и увяз там, где бригады и бригадиры, где ложь, насилие и подлость. С лесорубами ему было понятнее и проще. Как и всем лесорубам, ему не нужны были ни совесть, ни будущее. Ну и ладно. Не для Серёги же он, Митя, был создан селератным лесом…

А для кого? Для чего? Глупо спрашивать, но в чём смысл его появления?

Природа функциональна. Даже ошибки её — стратегические страховки, которые просто не потребовались. Цель у жизни одна: продлиться, выстоять в борьбе за существование. А селератный лес тоже ведёт яростную борьбу. Он не хочет превращаться в бризол или фитронику. Не хочет, чтобы его вырубали. Он врастает в машины и людей, превращая их в чумоходы и лешаков. И появление Мити подчиняется той же логике — как иначе? Он, Митя, создан, чтобы защищать селератный лес. Создан, чтобы спасти.

У фитоценозов нет никаких орудий, нет изобретательного мозга и ловких конечностей, поэтому для обороны селератный лес использует достижения врага. Чумоходы — инструменты фитоценозов, а лешаки — наверное, их разум. Селератный лес отбивается чумоходами, а думает лешаками. Конечно, Митя знал это выражение: бог не имеет иных рук, кроме наших. И селератный лес мог защищаться от людей только людьми. Но что же такое тогда мицелярис?

И Митя понял, в чём ошибались Ярослав Петрович и его работники из «Гринписа». Мицелярис — не мозг. Ему нет аналога в организмах других обитателей Земли. Мицелярис нужен не для того, чтобы мыслить. Он нужен для эволюции, для развития, для создания чего-то нового. Он способен транслировать эволюционные технологии жизни, программы преображения — потому и способен воспринимать, копировать и переносить нейроконтуры. Селератный фитоценоз как бы меняет водителя в машине — хоть в лесорубном комбайне, хоть в человеке, а мицелярис меняет саму машину. Мицелярис — это воплощение потенциала жизни. Живой артефакт невероятного и прекрасного будущего, который вдруг провалился в гнусный день сегодняшний.

Конечно, мицелярис возник в результате случайного сочетания факторов. Сошлось всё: излучение со спутников, нетронутый селератный фитоценоз в бывшем заповеднике, вечная угроза вырубки, заброшенный военный объект в недрах горы… Но какая разница, что мицелярис — дитя случая? Мицелярис — первая искра, которую первый троглодит вдруг высек из камня, и неважно, в какой пещере это произошло. А Митя должен сберечь чудотворный огонь.

Да, сберечь, потому что Егор Лексеич Типалов его бестрепетно погасит.

Бригада Типалова вырубит всех «вожаков» Ямантау, и ебись оно конём.

И у Мити было оружие против бригады — харвер.

А Егор Лексеич в это время стоял на краю затопленной ракетной шахты и рассматривал чумоход, в котором спрятался Митрий. Надёжное местечко, ничего не возразишь. И пешком не подойдёшь, и стрелять нельзя.

За волнистым гребнем дальнего хребта высоко и просторно разгорелся багряный закат, по горизонтали его зарево было рассечено синим лезвием плоского облака. В ожесточённой и нежной красоте небесного пожарища чудилось что-то печальное, будто неотвратимость судьбы. Через поляну с бетонными руинами и жерлами ракетных шахт от одиночных сосен на опушке протянулись узкие, длинные тени. Ядрёный бор на склоне и зеленел, и краснел, а над ним в густом сапфировом небе лунной бледностью проступал промятый и потрескавшийся купол горы Ямантау. Харвестер Егора Лексеича причудливо торчал над краем шахты, словно выпрыгнул из неё, как гигантский кузнечик со своими усами, крыльями и задранными коленями.

— А где Щука и «спортсмены»? — не оборачиваясь, спросил Егор Лексеич у бригады, что виновато толпилась у него за спиной.

— Ведьма тоже сбежала, а «спортсменов» я за ней отрядил, но без оружия, — тотчас деловито отрапортовал Фудин. — Им срок — до темноты.

— Ну-ну, — скептически сказал Егор Лексеич.

— Они знают, где Ведьма спрятаться хочет, — поясняя, добавил Фудин.

Егор Лексеич тяжело развернулся лицом к своим людям.

— Я вот одного только, голуби, понять не могу, — с чувством произнёс он. — Как можно такими долбоёбами быть?