— Сука я… Сука!.. — всхлипывая, твердил он. — Ты, Серый, свою девку тащишь, ты не зассал, а я Натахе не помог, я зассал… Сука я!..

Серёга никогда не воспринимал Матушкина всерьёз — шут гороховый, и только… А вот надо же — страдает… Но у Серёги не было сил его утешать.

Серёга понял, что они уже выбрались на заросшую просеку, которая ведёт от портала с железнодорожной веткой к выходу из объекта «Гарнизон». До той башни с лестницей, где его с Вильмой встретили «спортсмены», сейчас рукой подать… Однако на дальнем конце лесной галереи во тьме вдруг обозначились отдельные деревья — ёлка, две сосны, что-то лиственное… Серёга сообразил, что видит рассеянный свет фонарей. Это погоня. Алёна не отстанет, пока не отомстит за убийство сына. А Фудину с Калдеем и алабаевцам плевать на всё. Они выбрали служить Алёне. Что она прикажет, то и сделают. Они — бригада.

— Как они прочухали, куда мы идём? — спросил Серёга сам у себя.

— А куда ещё меня тащить, Серый? — угрюмо ответила Маринка.

Ну да, ясное дело… У них же алабаевцы, которые тут всё знают.

На склоне Ямантау шумел ветер. Над просекой быстро пролетела какая-то мохнатая птица. Деревья лепились зыбкими громадами мрака, сливались друг с другом, сплетаясь ветвями, и тихий шелест перетекал с громады на громаду, как вода переката по гладким камням. Под луной серебрились перья папоротника. Косо поваленные стволы словно стягивали на себя напряжение, ведь лес, как грозовая туча, был полон энергии: он жил, менялся, желал чего-то и потаённо двигался внутри себя, отвечая миру на своём неведомом языке.

— Серый, уходи с Матушкиным без меня, — попросила Маринка.

Глаза её чернели обречённостью.

— Чё за хуета? — рассердился Серёга.

Маринка кусала разбитые губы.

— Нас всё равно не пустят на «Гарнизон»… Щуку же не пустили.

— Щука — воровка, а мы нормальные!

— Им-то, городским, откуда знать?

— Оттуда, что мы тебя притащили, не бросили! Мы не гнильё!

— Да насрать им на это.

Серёга видел, что Маринка потеряла надежду. Нет, так нельзя. Неважно, что от Маринки сейчас ничего не зависит: надежду всё равно терять нельзя.

— Если городские с того бункера такие же, как Митрий, то они нас пустят! — убеждённо поддержал Серёгу и Матушкин. — Митрий бы пустил!

Маринке хотелось сказать Витюре что-нибудь презрительное — так всегда ему отвечали, однако из-за Серёги она сдержалась. Она не верила в городских. Да, Митька вроде был хорошим… Но «спортсмены» тоже были городскими.

— Может, Митька пустил бы… — Маринка спрятала глаза от Серёги. — А может, и нет. У него свои заморочки были. Чего вы тут запели про него оба?

Серёга присел перед Маринкой на корточки — как перед ребёнком.

— Митяй за нас с тобой погиб, Маришка! — проникновенно произнёс он.

Это не укладывалось у Маринки в голове, и Маринка упрямо молчала.

— Он за мной к Алабаю пришёл. Там, на отвалах, он говорил, что твой дядя нас грохнет с конца командировки. Митяй звал сбежать, а мы скосячили, вот он и полез на харвер биться с Лексеичем… Он прикрыл нас, понимаешь? А ведь мог бы спокойно съебаться к своим в «Гарнизон»…

Серёга не знал, что Митя был ранен и не добрался бы до миссии — попал бы обратно Типалову в лапы. Не знал, что Митя вступил в последний бой ради того, что делали его товарищи по «Гринпису», а не ради Серёги с Маринкой. Для Серёги Митя превратился в какого-то огромного героя — безупречного и доброго. Всё, что делал Митя, было правильно. Всё, что говорил, — правильно. И Серёга жалел, что мало слушал брата: больше сам базарил, мудак… Жалел, что ни шиша толком не помнит. Чего там ему впрягал Митяй? Ага: войны нет, радиации нет, лес управляет чумоходами и Бродягами, а бризол — это плохо. Пурга какая-то… Ну и хер с ней! Главное-то — сам Митяй! Настоящий брат! Он заменил Серёге войну на братство, вот и всё! Он стал светом, на который можно идти! И за спасением они сейчас рвутся к его друзьям! Не верить в Митяя — значит не верить в спасение. А без веры им сейчас не выжить.

— Он у тебя за спиной стоит, — глухо сообщила Маринка.

Серёга осёкся.

— Он мертвец. У него глаз нет, а с башки торчат корни…

Маринка знала, о чём говорила, — она смотрела куда-то мимо Серёги. И Серёгу по лопаткам и по загривку пробрал холодок ужаса.

— Это не он, — не оглядываясь, ответил Серёга. — Это морок Ведьмы. Кого ты боишься или ненавидишь, того тебе лес и показывает. Пугает.

Маринка молчала. А Матушкин не сумел удержаться — тоже уставился ошалелыми глазами Серёге за спину.

Но Мити там не было. Была какая-то коряга, высокий обломанный пень. А за ним вдали на просеке горели, покачиваясь, пять неярких звёзд — пять фонарей. Это Алёна и её бойцы шли за теми, кого Алёна жаждала убить.

Серёга тут всё помнил: лишь сутки назад они с Вильмой шли по этой вот прогалине ко входу в «Гарнизон». Вход — он вон там, за поворотом заросшей просеки, где лес отступает от склона и над поляной, как нос корабля, высится бетонный корпус врытого в гору сооружения. Так что ведёт он правильно… Однако добраться до «Гарнизона» они чуть-чуть не успели.

Маринка не жаловалась, не стонала, не плакала, хотя джинсы на бедре у неё вновь намокли — рана кровоточила под неумелой повязкой. И Матушкин, и Серёга одинаково обессилели, а преследователи неумолимо приближались. Скоро они поймают беглецов лучами фонарей — значит, вспыхнет бой. Нет, Серёга с Матушкиным не сдадутся: займут оборону, будут отстреливаться, покуда хватит патронов в рожках, но в итоге их всё равно окружат и перебьют.

— Надо спрятаться… — прохрипел Серёга.

Они залезли в густой и мелкий пихтарник на обочине просеки и легли.