– Ну, батенька, мордобой в русской армии - да что мордобой! наказание батогами, назначаемое без суда, идет еще с допетровских времен. И это не только в России. Небезызвестный вам Фридрих Второй, король Прусский, изволил выразиться, что солдат должен бояться палки капрала больше, чем пули неприятеля.

– Но разве это справедливо?
– воскликнул Сераковский.
– Разве христианину должно применять силу там, где необходимы убеждение, довод? Его бледные щеки покрылись румянцем.

– Армия - не монастырь, и солдаты не монахи и не послушники.

– Они прежде всего люди, ваше высокопревосходительство. Бить солдата, который даже не смеет отвернуться от удара!..
– Сераковский поморщился, словно от физической боли.
– Это ли не грех?

– Действия, узаконенные уставом и утвержденные государем, не могут ложиться на душу бременем греха.

Сераковский хотел было возразить, но спохватился: не след конфирмованному солдату и государственному преступнику иметь свое суждение, идущее вразрез с государевым.

– Шпицрутены, кошки, линьки, палки, кнут, плети, розги... какой поистине страшный букет!
– как бы для самого себя сказал Зыгмунт.
– Это не считая рукоприкладства - мордобития, зуботычин, пощечин, оплеух, затрещин, "чистки морды"...

– Однако вы горазды в русской словесности. Для поляка это похвально.
– Генерал улыбнулся.

– Я окончил русскую гимназию и занимался в Петербургском университете, - ответил Сераковский тоже с улыбкой.

Все время, пока велся разговор, майор Михайлин сидел молча и лишь изредка поглядывал то на одного, то на другого собеседника. Жена его вышла из комнаты, Коля гулял во дворе.

– Мне кажется, Иван Иванович, - сказал наконец Михайлин, - что наш военно-уголовный устав в части телесных наказаний и впрямь нуждается в некоторых изменениях...

– В сторону большей человечности, - досказал Сераковский.

– Это, батенька, не нашего ума дело, - заметил генерал.
– Не мы писали устав, не нам его и отменять.

– Но и при существующем уставе каждый воинский начальник может не только карать, но и миловать, быть милосердным. Это право у него никто не отнимал, не так ли?
– сказал Сераковский.

– Согласен...
– Генерал наклонил седую голову.

– Вот Степан Иванович.
– Сераковский показал глазами на Михайлина. Ведь за все время моей службы в Новопетровске я ни разу не видел, чтобы наш батальонный командир рукоприкладствовал. Ни разу!

– Гм-да...
– не то одобрительно, не то осуждающе промычал генерал.

– У каждого человека свой характер, свой норов, - сказал Михайлин, потупив глаза.

– Вам в чем-либо помогает господин Сераковский?
– спросил генерал у хозяина дома.
– Я имею в виду батальон, солдат.

– Я не счел себя вправе, ваше высокопревосходительство, привлечь к делу человека, который...
– Майор запнулся, с трудом подбирая слово.

– И напрасно, - перебил генерал.
– Люди с образованием в русской армии редки, очень редки, особенно среди рядовых и нижних чинов, и их след использовать... ну, например, для занятий словесностью. Или пускай они по воскресеньям читают солдатам Евангелие.

После разговора с генералом Зыгмунта стали чаще взамен каждодневной муштры посылать на хозяйственные работы - косить сено, плести маты из камыша, который надо было сначала заготовить на болотистом берегу, рубить твердый, как железо, саксауловый кустарник.

Вблизи Новопетровска саксаул уже извели, и с каждым разом его приходилось искать все дальше. Накануне прискакал в укрепление какой-то казах, от него узнали, что верстах в пятнадцати есть хорошая саксауловая роща, и Сераковского послали проверить, не обманул ли инородец. Одному в степь уходить не разрешалось из-за возможной встречи с хивинскими разбойниками, и Зыгмунт попросил себе в компаньоны Погорелова.

Ночью нежданно-негаданно прошел проливной дождь, такой редкий в июне, освеживший чахлые, засыхающие на корню травы, и ехать по степи, опустив поводья, было чрезвычайно приятно.

– Боже, какое счастье хоть на время избавиться от всевидящего ока отца-командира!
– сказал Погорелов.

Стояло раннее, нежаркое утро с легким освежающим ветерком. Над глинистыми обрывами, испещренными гнездами, с криком носились стрижи, иногда дорогу переползали змеи, которых в укреплении называли песочными: почуяв опасность, они за несколько секунд зарывались в песок.

Узкая, протоптанная кочевниками тропа шла с одного бугра на другой. Иногда попадались неглубокие пади, блестевшие на солнце подобно замерзшим лужам. Пади поросли солончаковыми травами, единственными растениями, которые выживали на этой пропитанной солью земле.

С гребня высокого холма они заметили вдалеке, почти на горизонте, большой верблюжий караван, это шли из Хивы в Оренбург купцы с товаром - от колодца к колодцу.

– Еще заберут в плен и продадут в невольники, - невесело пошутил Погорелов.