Шрифт:
– Совершенно верно, ваше высокопревосходительство!
– ответил Сераковский.
– Ах, Сигизмунд Игнатьевич, Сигизмунд Игнатьевич!..
– Кауфман тяжело вздохнул.
– Этот ваш нигилизм - не что иное, как результат увлечения Чернышевским. У нас крайне гуманное правительство. Человек своим вредоносным влиянием, своими дерзкими сочинениями разлагает общество, и хоть бы что - до сей поры находится на свободе. Впрочем, я уверен, что его скоро сошлют.
– Помилуйте, Константин Петрович!
– воскликнул Сераковский.
– Как же можно ссылать человека, литератора, если все то, что он печатает, проходит цензуру? Сослать ни с того ни с сего?
– Э-э, батенька! Политическая борьба все равно что война, а на войне, как вам известно, все средства позволительны. Человек вреден - значит его надо убрать. И это будет сделано, поверьте моему опыту!
Сераковский едва дождался конца аудиенции и сразу же поехал к Чернышевскому.
– Васильевский остров, вторая линия. И пожалуйста, побыстрей! сказал он, садясь в пролетку.
– Слушаюсь, ваше благородие! На чаёк не пожалеете - мигом домчу!
– Эигизмунд Игнатьевич, у вас крайне встревоженный вид. Что случилось?
– Этими словами встретил Сераковского Чернышевский.
– Мне необходимо срочно поговорить с вами, Николай Гаврилович. По возможности, наедине.
– Тогда прошу...
– Чернышевский открыл дверь в кабинет.
– Так что же случилось?
– повторил он.
– Вас хотят арестовать и сослать. Только что я об этом случайно узнал от генерала Кауфмана.
Николай Гаврилович ласково обнял Зыгмунта за плечи.
– Дорогой мой!
– Голос Чернышевского звучал грустно.
– Не далее как вчера вечером ко мне нагрянул фельдъегерь графа Суворова с поручением от своего патрона. Петербугский генерал-губернатор велел, конечно, сугубо конфиденциально, передать мне то же самое, что вы сообщили...
– Вот видите! Вам надо уехать за границу!
– перебил Сераковский.
– Но это невозможно, Зигизмунд Игнатьевич!
– А почему? Не дают заграничного паспорта? Паспорт можно добыть и без участия полиции! Нет денег - соберем!
– Спасибо! От всей души спасибо, добрый мой человек! Как это ни странно, граф Суворов...
– Чернышевский рассмеялся коротким смешком, граф Суворов предложил мне свои услуги и в этом щекотливом деле. Мол, паспорт обеспечим, даже проводим до самой границы, дабы с моей персоной не случилось никаких происшествий... И вы знаете, что я велел передать графу Александру Аркадьевичу? Что я категорически отказываюсь уезжать из России.
– Даже несмотря на грозящий вам арест?
– Да, несмотря на грозящий мне арест.
– Чернышевский помолчал.
– Ну подумайте, дорогой Зигизмунд Игнатьевич, как я могу бросить родину в то самое время, когда назревают такие большие, такие грандиозные дела! Накануне революции! Нет и еще раз нет! Я не могу жить вне России! Стать эмигрантом, обречь себя на вечное изгнание - выше моих сил. Нет, уж лучше в каземате, да в России... И вообще хватит об этом.
– Он зашагал по кабинету.
– Расскажите-ка о себе. Получили ли ответ от той милой девушки, которой собирались писать?
– Подучил, Николай Гаврилович. И весьма благоприятный.
– Сераковский попытался скрыть радостную улыбку, но не смог.
– Завтра еду в Литву, где вскоре надеюсь обвенчаться.
– Я очень, очень рад за вас, Зигизмунд Игнатьевич...
Последнее время Сераковский думал только об Аполонии. Всю зиму она учительствовала в селе близ Ковно, а теперь приехала на каникулы в Кейданы, к сестре. Она часто получала от Зыгмунта книги и восторженные неразборчивые письма. В одном из них он немного высокопарно предложил ей руку и сердце. Она долго, недопустимо долго не отвечала, проверяя его чувства к ней. Сераковский впал в отчаяние, не зная, что думать и что делать, как вдруг получил от нее коротенькую записку, сразу разрешившую все, - "Я согласна".
Зыгмунт хотел бросить дела и сразу же поехать в Литву, но мужественная и трезво оценивающая все Аполония написала, что время терпит, что нужно еще добиться согласия матери, которая не очень рада ее браку и даже (она не говорила об этом, но теперь признается) нарочно отправляла ее к сестре Юлии в Кейданы, чтобы помешать их встречам в Вильно.
Сейчас Аполония снова была в Кейданах. Он послал туда телеграмму может ли приехать?
– и получил ответ от другой сестры Аполонии Текли: "Ждем".
И вот он в маленьких провинциальных Кейданах, на берегу Невяжи, с развалинами древнего дворца Радзивиллов, среди покоя и такой устоявшейся ленивой тишины, что звук костельного колокола, призывающего прихожан к молитве, кажется громче орудийного залпа.
В первый же вечер они долго гуляли с Аполонией проселочной дорогой, по сторонам которой стояла рожь. В тишине было слышно, как от ветра сухо шуршат, соприкасаясь друг с другом, спелые колосья.
– Ты мне понравился с первого разу, еще тогда, - говорила Аполония. У тебя удивительное лицо, я бы выделила его из тысяч других... умное, решительное и при этом такое доброе. И эти глаза. Смелые и добрые одновременно... Ты ведь ничего не можешь скрыть от меня, я все читаю в твоих глазах... как по книге.