– Это опасно.
– Он счастливо улыбался, слушая ее.
– Ведь мне приходится хранить немало тайн, госпожа Полька.

– От меня?

– Нет, от военного министерства.

Он боялся, что докучает ей, рассказывая о петербургских делах, которыми все еще жил, о своих сослуживцах и друзьях, оставшихся в столице.

– Когда мы будем жить в Петербурге, ты их узнаешь и полюбишь.

Аполония слушала его недоверчиво, ей казалось странным, что он так говорит о русских в то самое время, когда в Варшаве и Вильно русские солдаты стреляют в безоружных поляков.

– Ты думаешь, они это делают по собственной воле?
– вопросом ответил Зыгмунт на ее вопрос.
– Может быть, сейчас у Польши нет более верных друзей, чем Герцен и Чернышевский.

Пока шли приготовления к свадьбе, Зыгмунт съездил в Вильно, чтобы повидаться с Калиновским и пригласить его в Кейданы. Кастуся дома не было, пани, у которой он квартировал, сказала под большим секретом, будто пан Калиновский часто ходит по деревням и говорит, что всю господскую землю надо отдать крестьянам.

– Это же пахнет виселицей! Такой хороший человек - и такие речи! Если вы не боитесь, то можете подождать в его покоях.

Калиновский вернулся под вечер усталый и встревоженный.

– Плохая новость, Зыгмунт. Арестован Чернышевский.

– Что ты говоришь? Какой ужас!

– Я только от Людвика. У адъютанта генерал-губернатора сведения точные. Из столицы...

– Да, конечно... Совсем недавно я предупреждал Николая Гавриловича... Советовал уехать за границу...

– И что же?

– Он наотрез отказался.

Свадьбу справили тридцатого июля, в воскресенье. Приехали ксендз Мацкевич, Калиновский, Станевич, братья невесты. Аполония была на диво хороша в своем свадебном наряде.

Хотя гостей собралось и немного, но достаточно для того, чтобы дом сестры "госпожи Польки" Юлии Беркман показался тесным. Праздничные столы накрыли в саду, под вишнями. На веранду, выходящую в сад, выкатили из зала рояль, и старая пани Далевская, вся в черном, несмотря на свадьбу дочери, села за инструмент, чтобы сыграть революционный гимн. Только после этого началось веселье.

Было несколько старых замшелых бутылок вина, присланных каким-то графом, знакомым Далевских.

– И никакого тебе молока, - сказал Сераковский, поглядывая на Яна.

– Да, молодость не забывается, Зыгмунт, - Станевич мечтательно вздохнул.
– Наши духовные пиры...

– Это было в Оренбурге, - пояснил всем Сераковский.
– Мы собирались тесным кружком, пили молоко и клялись, что отдадим жизни за свободу отчизны. И вот час близится...

– Не надо так, не надо!
– испуганно прошептала Аполония.

– И правда, не надо!
– добродушно согласился ксендз Мацкевич.
– Мы ж на свадьбе, а не на заседании комитета. И помолились мы уже, и господь бог благословил эту пару.
– Он лукаво глянул на молодых.
– Теперь пора и чарку поднять за их благополучие.

Налив в рюмку вина, он посмотрел на свет - хороша ли?
– причмокнул языком и передал ее сидевшему с ним рядом Станевичу со словами:

– Пие Куба до Якуба...

Станевич подхватил присказку:

– Якуб до Михала...

Рюмку передали Францишеку Далевскому, который, приблизив ее к сердцу и театрально закатив глаза, продолжал:

– Выпил едэн...
– Рюмка перешла к Михалу Беркману.

– Выпил други...
– Еще дальше, к Калиновскому.

– Компания пала!
– закончила Текля Далевская.

– А кто не выпие...
– Аполония, у которой сейчас оказалась рюмка, шутливо погрозила пальцем и передала ее Зыгмунту.

– Тэго вэ два кия*, - комично пропел тот.

_______________

* - тот получит две палки (польск.).

И тут все, кто сидел за столом, запели хором:

– Цупу-лупу, лупу-пупу.

Тэго вэ два кия!

Только совершив этот шутливый обряд, выпили наконец за новобрачных, чтобы жили они дружно, душа в душу и чтобы у них было много всякого добра и много детей - продолжателей славного рода Сераковских.

– Тост, господа, еще один тост - за тридцать первое июля!
– За столом уже было шумно, и Далевскому пришлось напрягать голос.

Эту дату - 31 июля 1569 года, когда произошло объединение Литвы и Польши, давным-давно забыли и в Польше и в Литве, но тревожные события нынешнего года заставили снова вспомнить о ней. В костеле служили молебен, и тот же самый ксендз, который вчера обвенчал Зыгмунта и Аполонию, прочел прихожанам тайно напечатанное в Варшаве воззвание: