В отличие от большинства репетиций Анастасия и Вероника почти идеально справляются со своими партиями. К окончанию куплета Вероники зал танцует и поет. А во время куплета Анастасии публика включает фонари на мобильных телефонах, превращая клуб в сплошное звездное небо.

Восхищенная таким приемом, я жду свой третий куплет с особым волнением. Спокойнее было бы исполнить его вместе с девушками — влиться в группу хором, а не сольно. Если бы не вмешательство Рауде, так бы оно и было. Но еще на одной из первых репетиций он разделил куплеты на троих и запретил мне брать микрофон раньше времени.

Наш гениальный продюсер хотел, чтобы публика вызрела, чтобы дождалась дебюта новой солистки, как дети новогоднего подарка. По его задумке, моя сольная часть должна была стать самой яркой частью программы.

О том, что случится, если я не справлюсь, никто не думал. И прямо сейчас я активно гоню от себя эти пугающие мысли. Стараясь расслабиться, слушаю последние сточки припева. Танцую. Улыбаюсь. А после того, как Анастасия передает мне микрофон, оживаю.

С первым ударом сердца взгляд останавливается на высоком широкоплечем мужчине в первом ряду. На его красивых плотно сжатых губах. На непривычной темной щетине, прячущей ямочку. На карих глазах, которые словно видят меня изнутри и горят той же тревогой, что сжимает сейчас мои легкие.

«Леонас волнуется за меня», — открытие прошивает грудную клетку как шприц с адреналином, и страхи исчезают.

С горла спадает удавка неуверенности, а вместо железной проволоки я ощущаю растекающееся по позвонкам тепло.

Как выясняется, все не вовремя. Плата за две недели тяжёлых тренировок без издевательств и попыток избавиться от неугодной «новенькой» настигает меня внезапно.

Два куплета позади. Два припева тоже. Публика с нетерпением смотрит на мои губы, но микрофон глух ко всем попыткам продолжить песню.

У меня не получается включить проклятый микрофон ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки. Он не реагирует на тряску и стук. Не работает, как бы я ни жала на долбаную кнопку.

Шок обрушивается на всю сцену как снежный ком. Поняв, что происходит, музыканты виртуозно сворачивают куплет в ещё один проигрыш припева, а группа кордебалета — повторяет свой танец.

Странная заминка проходит вроде бы незаметной для зрителей. Как назло микрофон по-прежнему не отзывается ни на какие манипуляции, и с легкой руки Анастасии мой дебют летит псу под хвост.

Ещё месяц назад я бы извинилась и, обливаясь слезами, убежала за сцену. Прежняя я не стала бы бороться. Та я не знала безжалостную Валентину, требовательного Марата, не доходила до психического истощения от работы с партнершами по сцене. Та Ева была экологом, геологом, географом, уборщицей, обычной девчонкой, считавшей, что сможет чего-то добиться.

Месяц ада лишил меня этой наивности, но взамен он дал кое-что другое.

Решение, как быть, приходит быстро. Цепляя микрофон на стойку, я больше не жду никакого спасения, не кошусь на Рауде, а начинаю петь. Без микрофона. Вживую. Напрягая связки до предела своих возможностей.

Наша команда не готовилась к такому форс-мажору, но стоит мне запеть, все мгновенно меняют свои планы. Бэк-вокалистки резко замолкают. Звукооператор уменьшает басы, а танцоры отгораживают меня живой стеной от Анастасии и Вероники, словно сцена теперь только для меня.

Благодаря их стараниям мне больше не приходится перекрикивать динамики, бояться новых подлостей от Анастасии. И можно просто петь.

Наверное, это безумие. Однако публика замолкает. Все зрители, от важных гостей перед сценой до веселой молодежи в конце танцпола, с удивлением смотрят в мою сторону. А Шапокляк, которая уже готова была вынести на сцену запасной микрофон, разворачивается и уходит в зал.

Я не представляю, что со мной будет после окончания шоу. Не думаю ни о штрафах и других последствиях. И не останавливаюсь.

Бесконечные занятия по вокалу дают о себе знать. Голос звучит чисто. Тремор постепенно сменяется непривычным спокойствием. И как ответ на мои старания — с каждой пропетой строчкой, с каждым повтором все больше зрителей ВИП-зоны встают со своих мест.

Что это значит: фурор или позор — разобрать не получается. Школьный хор и бесконечные прогоны в центре Рауде не готовили меня к подобному. Переплавляя отчаяние в песню, я делаю все, что могу. Выкладываюсь полностью. А когда музыка, наконец, стихает, закрываю глаза и слышу…

Не свист. Не крики. А такие громкие аплодисменты, каких не получали предыдущие исполнители.

Следующие две песни «Малина» исполняет как на репетиции. Звукооператор вместе с охапкой роз незаметно передает мне новый микрофон и шепчет: «Круто». Басист с гитаристом, будто секьюрити, встают по обе стороны. И не меняют своих позиций до завершения программы.

От солисток больше никаких сюрпризов. Анастасия игнорирует меня еще сильнее. А Вероника если и косится, то старательно прячет глаза.